Бетти Смит – Милочка Мэгги (страница 17)
— Золотистые, золотистые, — уступила старуха.
— Я обещала найти тебе кузенов, Милочка Мэгги, и мы их найдем. Так что потерпи. Дай мне разобраться, — Мэри посмотрела на адрес, написанный Робби на клочке бумаги. — Повернуть направо, пройти один квартал, нет, три… — Мэри подняла вуаль, потому что от шенильных крапинок у нее двоилось в глазах.
— Так-то лучше. Пройти два квартала…
Они поднялись по четырем лестничным пролетам. Мэри тихонько постучала в дверь. Та с грохотом отворилась.
— Входите, входите! — крикнула рослая женщина.
У нее были обнаженные до плеч, мускулистые руки. Мокрый фартук. Не то белокурые, не то русые взлохмаченные волосы. Лицо блестело от пота.
В комнате кипела жизнь. При виде гостей целый выводок детворы разбежался по углам. Они попрятались за лежащими на полу узлами с грязным бельем, а самый маленький зарылся в гору засаленной одежды, подлежавшей сортировке.
Шторы были подняты, и сквозь открытые окна в комнату лились, киша пылинками, потоки солнца. Небо за окном было загорожено сетью заполненных бельевых веревок. Под дуновением ветра сушившаяся на них одежда вздымалась и опадала, перекручиваясь то в одну, то в другую сторону. Она была словно живая. На полу лежали узлы с грязным бельем. На стульях было полно высохшей одежды, ожидавшей утюга. На веревке, протянутой под потолком кухни, висели свежевыглаженные рубашки, а на газовой плите бурлил котел с самым грязным бельем.
— Мэри! — воскликнула рослая женщина.
Она порывисто обняла Мэри, оторвала ее от пола и закружила по комнате.
— Ох, Мэри, я тебя сразу узнала. Ты ничуть не изменилась. Все такая же милая и смотришься так благородно — вуаль, перчатки.
Тут женщина заметила Милочку Мэгги.
— Это твоя?
— Моя. Мы зовем ее Милочка Мэгги.
— Она красавица! — Рослая женщина опустилась на колени и обняла девочку.
— Это твоя кузина Шейла, — пояснила Мэри.
Шейла!
Милочка Мэгги вздрогнула в ее объятиях. Ей вспомнились слова, подслушанные в полудреме. «Никчемная!», «Никчемная с самого детства!», «Никчемная, вся в мать!». Милочка Мэгги растерялась. Как мог кто-то «никчемный» быть таким милым? Может, это была другая Шейла? Но нет. Мать сказала ей:
— Это дочь кузена Робби. Тетя Генриетта — ее бабушка. Мать тети Генриетты и моей матери приходится нам с тобой прабабушкой. Значит, вы — троюродные сестры. Вот!
— А маленьких троюродных сестер у меня нет?
— Конечно, есть, — заявила Шейла. И негромко позвала: — Вылезайте, вылезайте, где вы?
Ответа не было. Тогда она завопила:
— Вылезайте сейчас же, или я вам задам! Быстро!
Дети повылезали из-за узлов с грязным бельем. Их было четверо, все девочки. Самой младшей было два года, следующей — четыре, третьей — шесть и самой старшей — десять. Шейла выстроила их в шеренгу, попутно вытащив из волос четырехлетки грязный носок.
— Девочки, это ваша кузина Милочка Мэгги, которая приехала к вам в гости из самого Бруклина.
Четыре девочки и Милочка Мэгги мрачно уставились друг на друга. На большом пальце у четырехлетки был специальный колпачок. Она стянула его, сунула палец в рот, пару раз пососала его и надела колпачок обратно.
У всех девочек были спутанные светлые кудри, небесно-голубые глаза, грязные розовые щечки с ямочками, которые то появлялись, то исчезали, словно первые звезды на вечернем небе. Одеты они были в обноски и выглядели так, словно сошли с картинки к сказке про Крысолова из Гамельна.
— Ох, Шейла, они такие хорошенькие. Такие же хорошенькие, какой была ты… Я хочу сказать, они — это прямо ты и есть, просто умноженная на четыре.
— Да брось, Мэри, я никогда не была такой же хорошенькой, как мои деточки. Вот, знакомьтесь: старшую зовут Роуз, дальше Виолетта, с колпачком на пальце — Дэйзи и малышка Лили. Ей два года.
— Какие красивые имена.
— Я зову их «мой букетик».
— И у них
— Ах, Милочка Мэгги… — простонала Мэри.
— Ох уж моя святоша-бабуля, — рассмеялась Шейла. — Интересно, она когда-нибудь перестанет перемывать мне кости? Она сказала отцу…
Мэри хотелось сменить тему:
— Как собираешься назвать следующего?
Шейла похлопала себя по округлившемуся животу.
— Ферн![18] Чтобы разбавить букет. — Она кивнула на Милочку Мэгги: — У тебя только один ребенок?
— Один.
— А в чем дело? Ты что, вышла замуж за ночного сторожа?
Она толкнула Мэри локтем и рассмеялась. Мэри с опаской взглянула на Милочку Мэгги. Шейла поймала ее взгляд и все поняла.
— Слушайте, малышня, почему бы вам не пойти поиграть со своей кузиной из Бруклина, а мы с кузиной Мэри пока поболтаем?
Девочки не двинулись с места, кроме Дейзи, которая снова стянула колпачок и трижды пососала палец.
— Идите играть, вам сказано! — заорала Шейла. — Или я вам задам. Быстро!
С криками команчей четверка потащила Милочку Мэгги к горам стирки. Они принялись залезать на узлы и раскидывать отсортированную одежду. Потом они стали рыться в корзине с мокрым бельем, которое ждало своей очереди на веревку, и обмотали друг друга мокрыми полотенцами, — все то время, пока Мэри с Шейлой беседовали, они визжали и смеялись. Наконец, они опрокинули гладильную доску со стоявшим на ней массивным утюгом. Утюг пролетел в дюйме от Дейзи.
— А вот теперь, — закричала Шейла, — я вам всем задам!
Они уныло выстроились в шеренгу. Потом Шейла сделала нечто странное. Она обхватила Роуз, с размаху шлепнула ее по заду и в то же время поцеловала в щеку. С тремя остальными она сделала то же самое. Все четверо всхлипывали. И в то же время исподтишка улыбались друг другу, играя ямочками на щеках.
— Теперь моя очередь! — потребовала Милочка Мэгги.
Шейла сделала с ней то же самое, пояснив Мэри:
— Со шлепком они получают поцелуй, чтобы они знали, что я их наказываю, но зла не держу.
Вернувшись домой в Бруклин, Милочка Мэгги не забывала своих «кузин». Она тратила свои карманные деньги на открытки в Бостон. Она начинала с приветствия: «Мои дорогие кузины из Бостона!» И заканчивала фразой: «От вашей любящей кузины из Бруклина». Иногда она получала ответную открытку, всегда подписанную Шейлой. «От кузины Шейлы и ее цветочков нашей розочке Милочке Мэгги».
Через несколько месяцев после возвращения домой Мэри получила письмо от матери, в котором та писала, что Шейла родила пятого ребенка, сына. Она назвала его Джо.
— Почему, ну почему? — причитала Милочка Мэгги. — Почему она не спросила меня? Я бы подсказала ей назвать его Крис.
— Почему Крис?
— Крис — это почти как сокращенное «хри-зан-те…». Ну, ты знаешь, про какой цветок я говорю, мама. Тогда бы он тоже вошел в букет.
Ее следующая открытка начиналась: «Мои дорогие кузины из Бостона и Джо».
Глава четырнадцатая
Годы взросления Милочки Мэгги не были несчастными. Она всегда ела досыта, пусть без изысков. Зимой она была тепло одета, пусть ее одежда и не была красивой. Ей нравилось ходить в школу, хотя учиться не нравилось. Она любила учительниц-монахинь, хотя они и были очень суровы по части дисциплины.
Милочка Мэгги была хорошо приспособлена к жизни, потому что понимала свое место в сословном раскладе своего небольшого мира. У одной из ее подружек на каждый день недели была отдельная ленточка. У самой Милочки Мэгги было всего две, одна для воскресенья, другая для будней. Но в то же время другая ее подружка была такой бедной, что у нее совсем не было ленточек. Она подвязывала волосы грязным шнурком. Милочка Мэгги расстраивалась, что у нее нет семи ленточек, но радовалась, что ей не приходится вплетать в волосы шнурки от ботинок.
Взрослея, она стала задумываться о богатстве и бедности. Мать попросила ее прочитать «Маленьких женщин»[19], объяснив, что это книга про четырех девочек, которые были очень счастливы, несмотря на бедность. Милочка Мэгги прочитала книгу и начала спорить с матерью:
— Какие же они бедные, если они тратят горячую картошку, чтобы согреть руки в муфточках. А я… у меня даже нет муфточки. И у них есть служанка, а у отца есть деньги, чтобы везде разъезжать.
— Для людей, которые привыкли к трем служанкам, иметь всего одну — значит быть бедными. Бедность относительна.
Слово «относительна» озадачило Милочку Мэгги. Как можно было быть относительно бедным? Она не стала спрашивать, что именно это означает, потому что ей хотелось играть. Но это слово встретилось ей снова, в другом разговоре.
Однажды отец Флинн зашел к ним с приходским визитом, и Мэри, Пэт и Милочка Мэгги сидели с ним на кухне и пили кофе. Мэри, как обычно, оживленно болтала со священником. Он был одним из немногих людей, которые пробуждали в ней красноречие. Пэтси слушал их с показным уважением, потому что в силу воспитания уважал священнослужителей, но при этом не верил ни одному слову отца Флинна.
— Я родом из маленького городка, — говорил тот. — Там все казались одинаковыми. Никто не был богат, и никто не умирал с голоду. Тогда я представлял себе, что бедняки — это такие розовощекие люди, которые носят разноцветные лохмотья и ночи напролет танцуют под гармошку. Тогда я читал Франсуа Вийона. Потом я стал думать, что бедняки живут в землянках и страдают от вшей, и питаться им приходится хлебными корками, которые они крадут друг у друга. В те дни я читал русские романы. Так что мне пришлось изрядно повзрослеть, прежде чем я понял, что бедность относительна, как и многое другое.