Бетти Смит – Дерево растёт в Бруклине (страница 83)

– Если женщина заводит такой разговор, значит, она стоит на пороге женского заката.

– С чего ты взяла?

– Если у женщины никогда не было любовников, то перед закатом она клянет себя за это, жалеет обо всех радостях, которые упустила и теперь уже не наверстает. Если у женщины было много любовников, то она клянет себя за то, что грешила, и сожалеет об этом. Однако она продолжает в том же духе, потому что скоро потеряет свою… свою женственность и знает это. И если она вдруг понимает, что ее отношения с мужчинами были вовсе не хороши, то, переступив порог, она, может, даже обретет умиротворение.

– Да не стою я ни на каком пороге, – раздраженно ответила Сисси. – Во-первых, я еще молода. А во-вторых, я этого просто не переживу.

– Это случается со всеми женщинами рано или поздно, – вздохнула Кэти.

– Потерять способность забеременеть… стать полуженщиной… растолстеть, – в голосе Сисси звучал ужас.

– И еще волосы начнут расти на подбородке. Да я лучше убью себя! – с горячностью воскликнула она.

– Хотя в каком-то смысле я стою на пороге, – примирительно добавила она. – Я снова в положении.

Послышался скрип кровати, и Фрэнси представила, как мама приподымается и опирается на локоть.

– Нет, Сисси! Нет! Не надо снова мучить себя. Это повторялось десять раз – и десять смертей. А на этот раз будет тяжелей, как-никак тебе уже тридцать седьмой год.

– В моем возрасте еще не поздно родить.

– Нет, но в твоем возрасте труднее пережить потерю.

– Не волнуйся, Кэти. Этот ребенок выживет.

– Ты это говорила каждый раз.

– В этот раз я уверена, потому что чувствую – Бог на моей стороне, – сказала Сисси со спокойной убежденностью и, помолчав, добавила: – Я расскзала Стиву, откуда взялась маленькая Сисси.

– И что он?

– Он всегда понимал, что я не рожала ее, но мои уверения сбили его с толку. Он сказал, что раз я не изменяла ему с другим мужчиной, все остальное не важно. И что он относится к малышке как к родному ребенку, потому что мы растим ее с рождения. Просто поразительно, как малышка на него похожа. Карие глазки, как у него, и подбородок круглый, и маленькие ушки, прижатые к голове.

– Карие глаза достались ей от Лючии, круглый подбородок и маленькие уши встречаются у миллионов людей. Но если Стив счастлив, думая, что ребенок похож на него, то и слава богу.

Последовало долгое молчание, потом Кэти спросила:

– Сисси, а тебе так и не удалось узнать у этих итальянцев, кто отец ребенка?

– Нет.

Сисси тоже помолчала прежде, чем продолжить:

– А знаешь, от кого я узнала, что есть девушка, которая попала в беду, и где она живет?

– От кого?

– От Стива.

– Бог ты мой!

Обе некоторое время молчали. Потом Кэти проговорила:

– Случайность, конечно.

– Конечно, – согласилась Сисси. – Кто-то из парней на работе рассказал Стиву, а Стив мне. Сказал, что тот парень, который рассказал, сосед Лючии.

– Конечно, случайность, – повторила Кэти. – Знаешь, у нас в Бруклине порой случаются такие странные вещи, что нарочно не придумаешь. Вот, например, иду я по улице и вспоминаю о человеке, с которым не виделась лет пять, заворачиваю за угол – и нате, он шагает мне навстречу.

– Понимаю, – кивнула Сисси. – Иногда я делаю что-нибудь в первый раз, и вдруг появляется такое чувство, будто это уже случалось со мной раньше – возможно, в другой жизни…

Она опять помолчала и чуть погодя сказала:

– Стив всегда говорил, что он ни за что не примет ребенка другого мужчины.

– Все мужчины так говорят. Жизнь чудная штука, – ответила Кэти. – Иногда два-три события случайно совпадают, а мы готовы из-за этого насочинять с три короба. Ты совершенно случайно узнала про Лючию. Тот парень наверняка рассказал историю дюжине человек в типографии. Стив совершенно случайно рассказал тебе. Ты совершенно случайно выбрала эту семью, и по чистой случайности у малышки круглый подбородок, а не квадратный. Это даже и не случайность вовсе, это…

Кэти запнулась, подыскивая нужное слово.

Фрэнси, сидевшая на кухне, увлеклась этим разговором и совершенно забыла, что она подслушивает. Когда мама не смогла подобрать нужное слово, она неосмотрительно подсказала:

– Ты хочешь сказать – совпадение, мама?

Ответом ей стало изумленное молчание. Затем разговор возобновился – но уже шепотом.

На столе у Фрэнси лежала газета. Спецвыпук, ее принесли сразу из типографии. На заголовках даже краска не высохла. Газета уже пять минут лежала перед Фрэнси, а она так и не взяла в руку карандаш, чтобы разметить ее. Она не отрывала взгляд от даты.

Шестое апреля 1917 года.

Заголовок в одно слово, буквы шестидюймовой высоты. Они размазались по краям, и кажется, что слово «ВОЙНА» шатается.

Фрэнси представилась картина. Спустя пятьдесят лет она рассказывает внукам, как пришла на работу, села за читальный стол и по служебной обязанности прочитала, что объявлена война. По бабушкиным рассказам она знала, что старость состоит из подобных воспоминаний о молодости.

Но Фрэнси не хотела вспоминать. Она хотела жизнь проживать – или, на худой конец, переживать, но уж никак не вспоминать.

Она решила сосредоточиться на мгновении жизни, которое происходит сейчас. Возможно, благодаря такой внимательности она научится воспринимать жизнь как настоящее, а не как материал для будущих воспоминаний.

Она наклонилась вплотную к столу и стала рассматривать зернистую поверхность дерева. Провела руками вдоль желобка, где лежали карандаши, вобрала в себя ощущение от этого желобка. Взяла бритву, сделала зарубку на карандаше и разгладила бумажку. Потом свернула ее трубочкой, прижимая указательным пальцем, наблюдая, как она закручивается. Бросила трубочку в мусорную корзину, считая секунды до ее падения. Она сосредоточенно прислушивалась, чтобы не пропустить момент, когда свернутая бумажка почти бесшумно коснется дна корзины. Потом прижала пальцы к непросохшему заголовку, изучила испачканные подушечки пальцев и оставила отпечатки на листе белой бумаги.

Не заботясь о том, что заказчиков могут интересовать первые две страницы, она оторвала от газеты титульный лист, аккуратно свернула прямоугольником, стараясь, чтобы линии сгибов были идеально ровными, вложила в плотный желтовато-коричневый конверт, в которых бюро рассылало вырезки заказчикам.

Выдвигая ящик письменного стола, чтобы достать сумочку, Фрэнси как будто впервые услышала этот звук. Она рассмотрела замок на сумочке, открыла его, прислушиваясь к щелчку. Погладила кожу, втянула ее запах и полюбовалась завитушками на черной муаровой подкладке. Изучила даты на монетах, лежавших в отделении для мелочи. Пенни, на котором было выбито «1917», она тоже положила в конверт. Открыла тюбик губной помады и обвела красной линией отпечатки своих пальцев. Яркий цвет, гладкость и запах помады доставили ей удовольствие. Тогда она исследовала пудру в пудренице, зазубрины на пилке для ногтей, складки носового платка и попыталась согнуть расческу, но безуспешно. В сумочке оказалась потертая вырезка – стихотворение из оклахомской газеты, которое ей понравилось. Его автор когда-то жил в Бруклине, ходил в бруклинскую муниципальную школу и в молодости редактировал «Бруклин Игл». Она перечитала стихотворение в сотый раз, вдумываясь в каждое слово.

Я молод и стар, глуп и умен, Ко всем равнодушен, заботлив без меры, Отец я и мать, дитя и мужчина, Я с нежными нежен и с грубыми груб.

Измочаленная вырезка тоже отправилась в конверт. Глядя в зеркальце пудреницы, Фрэнси изучила свои волосы, как они заплетены в косы и уложены вокруг головы. Она заметила, что ресницы, прямые и черные, у нее разной длины. Затем наступила очередь туфель. Проведя рукой по чулкам, она впервые обратила внимание, что шелк на ощупь шершавый, а не гладкий. Ткань платья покрывали мелкие рубчики. Она отогнула подол и увидела, что рисунок на узком кружеве, которым обшита ее комбинация, имеет форму ромбов.

«Если я сохраню каждую мелочь этого мгновения, то всегда смогу его воскресить», – подумала Фрэнси.

Она отрезала бритвой прядь волос, завернула ее в лист бумаги с обведенными помадой отпечатками пальцев, положила сверток в конверт и запечатала его. Сверху она написала: «Фрэнсис Нолан, 15 лет и 4 месяца. 6 апреля 1917 года».

Она думала: «Если открою этот конверт через пятьдесят лет, я снова вернусь в это мгновение, и старости как будто и не бывало. Но пятьдесят лет – это большой, очень большой срок, миллионы часов. Однако один час уже прошел, пока я сижу здесь… жить осталось на один час меньше… один час из моей жизни нужно вычесть».

«Господи, – молилась Фрэнси. – Дай мне прожить каждую минуту и каждый час моей жизни. Пусть я буду веселиться, пусть буду печалиться. Пусть мне будет холодно, пусть мне будет жарко. Пусть буду голодать, пусть буду изнемогать от обжорства. Пусть буду ходить в лохмотьях, пусть буду блистать нарядами. Пусть я буду искренней и буду притворяться. Пусть буду говорить правду, пусть буду лгать. Пусть буду совершать подвиги и буду грешить. Только наполни каждый божий день, каждую божью минуту чем-то, чтобы я была кем-то. А когда я сплю, пусть мне постоянно снятся сны, чтобы ни один кусочек жизни не пропал зря».

Вошел мальчик-рассыльный и шлепнул ей на стол очередную газету. На этот раз заголовок состоял из двух слов:

ВОЙНА ОБЪЯВЛЕНА!