Бетти Смит – Дерево растёт в Бруклине (страница 80)

– Давайте вместе, – сказала она.

Они втроем высунулись из окна и крикнули:

– Всем счастливого Нового года!

Молчание, но через мгновение голос из темноты ответил с сильным ирландским акцентом:

– Счастливого Нового года, семейка Нолан!

– Кто это может быть? – удивилась Кэти.

– И тебе того же, ирландский придурок! – проорал Нили.

Мама зажала ему рот рукой и оттащила от окна, которое Фрэнси поспешила закрыть. Всех троих разобрал истерический смех.

– Ну, ты даешь! – задыхалась от смеха Фрэнси, на глазах у нее даже выступили слезы.

– Он знает нас, он еще вернется и покажет нам, – сквозь смех выдавила Кэти, которая придерживалась за стул, чтобы не упасть. – Кто… кто… это был?

– Старина О’Брайен. На прошлой неделе он выругал меня, грязный ирландец…

– Тсс! – сказала мама. – Не ругайся. Ты же знаешь – как встретишь Новый год, так его и проведешь.

– Ты же не хочешь весь год повторять: «Грязный ирландец», как заезженная пластинка, правда? – спросила Фрэнси. – А потом, ты и сам ирландец.

– И ты тоже, – парировал Нили.

– Мы все ирландцы, кроме мамы.

– А я ирландка по мужу, – сказала мама.

– Так неужели мы не выпьем за Новый год? Ирландцы мы или не ирландцы, в конце концов? – воскликнула Фрэнси.

– Конечно, выпьем, – ответила мама. – Сейчас приготовлю.

Макгэррити подарил Ноланам на Рождество бутылку отличного старого бренди. Кэти налила в три высоких бокала чуть-чуть бренди, добавила молоко и взбитое с сахаром яйцо, а сверху посыпала тертым мускатным орехом.

Руки ее не дрогнули, она проделала все решительно, несмотря на то, что очень волновалась. Ее мучило опасение, что дети могли унаследовать от отца пристрастие к алкоголю. Ей хотелось выработать в семье правильное отношение к спиртному. Она понимала, что если наложит на него запрет, то ее детям, таким независимым, запретный плод может показаться очень притягательным. С другой стороны, если она будет относиться к выпивке равнодушно, то дети могут решить, что пьянство – нормальное дело. Поэтому Кэти решила пойти третьим путем: показать детям, что выпивать можно, но только в особых случаях. Новый год – именно такой случай. Она протянула бокалы детям. Очень многое зависит от их реакции сейчас.

– За что мы выпьем? – спросила Фрэнси.

– За надежду, – ответила Кэти. – Я надеюсь, что наша семья всегда будет вместе, как сейчас.

– Погодите! – сказала Фрэнси. – Нужно принести Лори, чтобы она тоже была вместе с нами.

Кэти вынула мирно спавшую Лори из кроватки и принесла в теплую кухню. Лори открыла глаза, приподняла головку, показала два зуба в сонной улыбке, а потом уткнулась Кэти в плечо и снова заснула.

– Вот теперь выпьем! – Фрэнси подняла свой бокал. – За то, чтобы быть вместе. Всегда.

Они чокнулись.

Нили отхлебнул, сморщился и сказал, что лучше выпьет просто молока. Он вылил свой коктейль в раковину и налил в бокал холодного молока. Кэти с тревогой наблюдала, как Фрэнси осушила свой бокал.

– Вкусно, – сказала Фрэнси. – Очень вкусно. Но газировка со вкусом ванильного мороженого гораздо лучше.

«Из-за чего я переживаю? – обрадовалась Кэти. – В конце концов, в них течет столько же крови Ромли, сколько и Ноланов. А среди нас, Ромли, никогда не водилось пьющих».

– Нили, полезли на крышу, – вдруг предложила Фрэнси. – Посмотрим, как выглядит мир в новогоднюю ночь.

– Давай, – согласился тот.

– Только обуйтесь. И пальто наденьте, – сказала мама.

Они вскарабкались по шаткой деревянной лестнице, Нили откинул крышку люка, и они очутились на крыше.

Ночь была пьяняще морозная и безветренная, холодный воздух неподвижен.

Ослепительно-яркие звезды почти касались головы. Их было так много, что от их сияния небо казалось кобальтово-синим. Луна не взошла, но звезды светили ярче, чем луна.

Фрэнси встала на цыпочки и раскинула руки.

– Ох, вот бы обнять это все! – воскликнула она. – Так и хочется прижать к себе эту ночь – холодную и тихую. И звезды, такие близкие и яркие. Я сжимала бы их изо всех сил, пока не запищат: «Отпусти нас, отпусти нас!»

– Не стой на краю, – попросил Нили обеспокоенно. – А то еще упадешь с крыши.

«Мне нужен кто-то, – думала Фрэнси с жаром. – Мне нужен кто-то, чтобы обнять его крепко-крепко. И не только обнять. Мне нужен человек, который понял бы, что я чувствую в такую минуту, как эта. Объятия теряют смысл без этого понимания. Я люблю маму, и Нили, и Лори. Но мне нужен человек, которого я буду любить иначе, чем их.

Если я заговорю об этом с мамой, она ответит: «Вот как? Если у тебя появились подобные настроения, не захаживый с мальчиками в темные углы». Она, конечно, испугается, подумает, уж не собираюсь ли я пойти той же дорожкой, что и Сисси. Но нет, я не похожа на тетю Сисси, потому что мне хочется понимания даже больше, чем объятий. Если я заговорю с Эви или Сисси, они скажут то же самое, что и мама, не важно, что Сисси вышла замуж в четырнадцать, а Эви в шестнадцать. Мама была совсем девочкой, когда они выходили замуж. Но они все уже позабыли… и скажут мне, что я слишком молода для таких мыслей. Я, допустим, молода, мне только пятнадцать. Но во многих отношениях я старше своих лет. И нет со мной рядом человека, который меня обнял бы и понял. Может быть, в один прекрасный день… может быть…»

– Нили, если нам суждено умереть, то разве не самое лучшее умереть сейчас – когда верится, что жизнь прекрасна, как прекрасна эта ночь?

– Знаешь что?

– Что?

– Ты напилась, вот что. Молочный пунш тебе в голову ударил.

Она сжала руки и шагнула к нему.

– Никогда не говори так! Не смей говорить так!

Он отступил назад, испуганный вспышкой ее злости.

– Ну ладно… ладно, чего ты, – пробормотал он. – Я и сам однажды напился.

Ее злость сменилась любопытством:

– Ты не шутишь, Нили? Честно?

– Ну да. Один парень принес как-то несколько бутылок пива, мы спустились в подвал и распили. Я выпил две бутылки и опьянел.

– И на что это похоже?

– Ну, сначала земля уходит из-под ног. А потом все начинает кружиться – знаешь, как в картонной трубке, которая продается за пенни, и ты смотришь в глазок, а там разноцветные бумажки все летают, летают и ложатся всегда по-разному. А самое главное, меня ужасно тошнило. И потом вырвало.

– Тогда я тоже однажды опьянела, – призналась Фрэнси.

– От пива?

– Нет. Прошлой весной, в парке Маккаррен, когда увидела тюльпан впервые в жизни.

– Откуда же ты узнала, что это тюльпан, если никогда раньше их не видела?

– Видела на картинках. Когда я смотрела на него, как он растет, какие у него листья, какие лепестки ярко-алые, с желтой сердцевинкой, земля ушла из-под ног, и все вокруг закружилось, как в калейдоскопе, – точно, как ты описал. Мне стало даже дурно, пришлось присесть на скамейку.

– Тебя тоже вывернуло?

– Нет, – ответила она. – И вот сейчас на крыше у меня возникло такое же чувство, как тогда, и я знаю, что пунш тут ни при чем.

– Бедная мама, – вздохнул Нили. – Но за меня она может не волноваться. Я никогда не буду пить, потому что мне не нравится, когда тошнит и выворачивает наизнанку.

– И за меня она тоже может не волноваться. Мне не нужно пить, чтобы опьянеть. Я могу опьянеть, например, от тюльпана – или от такой ночи.

– И мне кажется, что это волшебная ночь, – согласился Нили.

– Такая тихая и яркая… почти… святая.

Она замолчала. Если бы папа сегодня был тут…