– Энни Лори Нолан.
– Энни! Такое обычное имя… – протянула Сисси.
– Почему, Кэти? Почему? – спросила Эви.
– Однажды Джонни спел такую песню, – пояснила Кэти.
Пока Фрэнси писала, в голове у нее звучала мелодия, ей слышался голос отца, который пел: «То была красавица Энни Лори…». Ах, папа… Папа…
– Он сказал, что это песня из другой, лучшей жизни, – продолжила Кэти. – Ему бы понравилось, что ребенка назвали в честь его песни.
– Лори – красивое имя, – сказала Фрэнси.
И девочку стали звать Лори.
Лори была славным ребенком. Почти все время она мирно спала в корзинке. Когда просыпалась, лежала тихо и пыталась сосредоточить взгляд карих глаз на своем крошечном кулачке.
Кэти кормила девочку грудью не только потому, что повиновалась материнскому инстинкту, но и потому, что не было денег на свежее молоко. Девочку нельзя было оставлять одну, и Кэти начинала работу в пять утра, убирала сначала два чужих дома. Работала до начала девятого, когда Фрэнси и Нили уходили в школу. Тогда Кэти приступала к уборке их собственного дома, оставив дверь квартиры приоткрытой, чтобы услышать, если Лори заплачет. Спать Кэти ложилась сразу же после ужина, и Фрэнси виделась с матерью так мало, что казалось, будто мамы вовсе нет.
Макгэррити не отказался от услуг Фрэнси и Нили после рождения ребенка, как поначалу планировал. Их помощь ему потребовалась уже на самом деле, потому что весной 1916 года его предприятие переживало неожиданный подъем. Бар был полон народа с утра до вечера. В стране происходили большие перемены, и люди испытывали потребность собраться вместе, чтобы обсудить их. Бар на углу был единственным заведением, где местные могли встретиться, – клуб бедноты.
До Фрэнси, которая убиралась в квартире над баром, через тонкие доски пола доносились возбужденные голоса. Часто она переставала работать, чтобы послушать. Да, мир менялся стремительно, и она понимала, что на этот раз – действительно мир, а не она. Она ощущала, как мир меняется, прислушиваясь к голосам внизу.
Это же факт. Они запретят спиртное, и через несколько лет страна просохнет.
А что, человек, который пашет как проклятый, разве не имеет права пропустить стаканчик?
А ты скажи это президенту, посмотрим, где очутишься.
Нет, у нас народная страна. Если мы не захотим сухого закона, так его не будет.
Конечно, у нас народная страна, только тебя так возьмут за глотку, что не пикнешь.
Ну, черт подери, тогда я сам буду гнать вино. Мой старик гнал в прежней стране. Берешь ведро винограда и…
Да брось! Они никогда не допустят бабье до голосования!
Я бы не стал на это делать ставку.
Если до этого дойдет, то одно из двух – либо моя жена будет голосовать, как я велю, либо я ей шею сверну.
Я не пущу свою старуху на избирательный участок, не хватало еще, чтобы она отиралась среди всяких бездельников и психов.
…Женщина-президент. Почему бы и нет?
Нет, они никогда не допустят женщин в правительство.
Одна уже сейчас там.
Ты в своем уме?
Так Вильсон же ни вздохнуть, ни в сортир сходить не смеет, пока не посоветуется с миссис Вильсон.
Вильсон сам старая баба.
Он не дал втянуть нас в войну.
Этот профессоришка из колледжа!
Чего нам надо – так это, чтобы в Белом доме сидел нормальный политик, а не школьный учитель.
…Автомобили.
Скоро лошадь днем с огнем не сыщешь. Этот парень из Детройта выпускает такие дешевые автомобили, что скоро любой рабочий сможет купить.
Рабочий за рулем собственного авто! Желаю тебе дожить до ста лет, чтоб увидеть такое!
Еропланы! Просто дичь какая-то. Долго они не продержатся.
А это, как его, кино! Вот это вещь. Театры в Бруклине закрываются один за другим. Взять хоть меня – я готов глазеть на Чарли Чаплина каждый день, а в этот ваш театр ни ногой.
…Никаких проводов! Вот величайшее изобретение. Слова летят по воздуху, представь себе, вообще никаких проводов. Нужен только приборчик, чтобы поймать их, ну и наушники, чтобы слушать.
Это называется «состояние полусна». И женщина вообще ничего не чует, когда рожает. Когда моя жена об этом узнала, сказала – как вовремя до этого додумались!
О чем ты толкуешь! Газовый свет – это старье. Даже в самых дешевых квартирах делают ликтричество.
Не понимаю, какой бес вселился в молодежь. Все танцуют как сумасшедшие. Танцуют, танцуют, танцуют…
И вот я поменял фамилию с Шульца на Скотта. Судья говорит – что вам такое в голову взбрело, чего ради менять? Шульц – прекрасная же фамилия. Судья сам немец, усек? А я говорю ему – слышь, приятель, так я ему и говорю, судье-то, мне что судья, что не судья, один черт, и говорю, значит, я ему – хочу расплеваться с прежней страной, усек? После того, что они, немцы эти, сделали с бельгийскими детьми, я не хочу иметь с Германией ничего общего. Теперь я американец, говорю ему, и хочу, значит, носить американскую фамилию, усек?
А мы шагаем прямо навстречу войне. Парни, я чую – войной пахнет.
Нам нужно снова выбрать Вильсона этой осенью. Вильсон не даст втянуть нас в войну.
Да не верьте вы его предвыборным обещаниям. Если мы выбираем в президенты демократа, считай, что мы выбираем войну.
Линкольн был республиканец.
А на Юге были у власти демократы, они-то и развязали Гражданскую войну.
Нет, сколько мы будем это терпеть, спрашиваю вас? Эти сволочи потопили еще один наш корабль. Сколько кораблей они еще потопят, пока у нас не лопнет терпение? Нужно их проучить.
Ни в коем случае нельзя влезать. Эта страна прекрасно обойдется без войны. Пусть они там воюют, а нас в свои разборки не втягивают.
Мы не хотим войны.
Если войну объявят, я в тот же день запишусь в армию.
Болтай больше. Тебе за пятьдесят. Тебя не возьмут.
Я лучше в тюрьму, чем на войну.
Коли ты мужчина, то обязан защищать то, что считаешь правильным. Лично я готов.
Ну, мне нечего беспокоиться. У меня двойная грыжа.
Да пусть начнется война! Им понадобимся мы, рабочие, чтобы строить корабли и делать пушки. Им понадобятся фермеры, чтобы растить хлеб. Посмотрим тогда, как они попляшут перед нами. Профсоюзы возьмут этих чертовых капиталистов за глотку. Не они будут диктовать. Мы будем диктовать. Да, клянусь Богом, мы заставим их поплясать.
Говорю вам. Кругом машины. Слышал такой анекдот на днях. Мужик с женой приходят, а машины им все выдают – еду, одежду, все делают машины. И вот подходят они к машине, которая детей делает, мужик сует деньги, а она выдает ребенка. И вот мужик поворачивается к жене и говорит: «Господи, верни мне те добрые старые времена».
Добрые старые времена, ага! Похоже, их больше не вернешь.
Еще по одной, Джим.
И Фрэнси, прекратив на время уборку, пыталась собрать в целую картину обрывки разговоров и понять мир, который сорвался с катушек. И казалось ей, что все кругом неузнаваемо изменилось за время, прошедшее между днем рождения Лори и днем окончания школы.
Фрэнси едва успела привыкнуть к Лори, как наступил выпускной. Кэти не могла разорваться между двумя выпускными, поэтому решила пойти к Нили. И это правильно, Нили не должен страдать из-за того, что Фрэнси поменяла школу. Фрэнси все это понимала, и все равно ей было немного обидно. Папа пошел бы к ней на выпускной, будь он жив. Порешили, что Сисси пойдет с Фрэнси, а Эви побудет с Лори.
И вот в последний июньский вечер 1916 года Фрэнси последний раз шла в школу, которую так любила. Сисси, которая угомонилась и посолиднела после того, как обзавелась ребенком, чинно шагала рядом с ней. Мимо прошли два пожарных, но Сисси даже бровью не повела, а ведь было время, когда она не могла устоять перед формой. Фрэнси жалела, что Сисси изменилась, и чувствовала себя одинокой. Она вложила ладонь в руку Сисси, и та сжала ее. Фрэнси утешилась. В душе Сисси осталась прежней Сисси.
В актовом зале будущие выпускники сидели в первых рядах, а гости за ними. Директор произнес трогательную речь о том, что детям предстоит начинать жизнь в сложном мире, а потом строить новый мир, после войны, которая, похоже, скоро придет в Америку. Он призывал их продолжить образование – тогда они будут лучше оснащены знаниями, необходимыми для строительства нового мира. На Фрэнси речь директора произвела глубокое впечатление, и в душе она поклялась нести светоч, как он призывал.
Затем начался выпускной спектакль. Глаза Фрэнси жгли непролитые слезы. Слушая бессодержательные реплики, она думала: «Моя пьеса была бы лучше. Я выбросила бы весь мусор. Я сделала бы все, что велит учительница, разреши она мне писать пьесу».
После спектакля школьники поднимались на сцену, получали свои дипломы и становились наконец выпускниками. Потом произнесли клятву верности флагу, и увенчалась церемония пением «Усыпанного звездами флага».
А потом Фрэнси взмолилась: «Да минует меня чаша сия», как в Гефсиманском саду.
