Бетти Алая – Бывшие. Заноза для Чеширского (страница 5)
– А как же обращение на «вы», Ирина Всеволодовна? – Мирон зловеще сверкает глазами и с легкостью толкает дверь, заставляя меня отступить.
Я отпрыгиваю назад, узелок полотенца на груди ослабевает, и оно грозит соскользнуть. Подхватываю его и прижимаю к груди, чувствуя, как пылает лицо. В глазах Чеширского вижу похотливый блеск, а у меня в душе поднимается паника.
– Мы просто поговорим… о вашей дисциплине… – его пристальный взгляд скользит по моим голым ногам, заставляя кожу гореть, – и успеваемости.
– Давайте завтра, сейчас я жду пиццу, да и собаку я не нашла, – начинаю тараторить первое, что приходит в голову, – а кошка еще не выздоровела, представляете? Так что дома карантин. Ветеринар сказал никого не пускать.
– У вас же собака болеет, а кошка сбежала, – Мирон опирается плечом о дверной косяк, и его губы растягиваются в насмешливой улыбке, – да и кошачьи, или собачьи, болезни, насколько я помню, не передаются человеку.
– Бешенство передается! – парирую, сама понимая, что несу чушь. – Вы плохо знаете биологию!
– Или зоологию? – он тихо смеется.
– Это все неважно! Я хочу спать и планировала лечь вот прям сейчас, – продолжаю врать на ходу, – а вы мешаете. Завтра не удивляйтесь, что я опоздала…
– Так я за тем и приехал, – Чеширский делает уверенный шаг вперед, заставляя меня отпрыгнуть, – чтобы проверить ваш будильник, Ирина Всеволодовна. Чтобы не дай бог не разрядился. У нас, конечно, завтра занятий нет, но было бы некрасиво так подставлять Петра Валерьича…
– Он сам постоянно опаздывает, – фыркаю, отступая к стене.
– Ему восемьдесят, думаю, можно простить, – улыбка Чеширского становится еще шире и опаснее.
Каким-то непостижимым образом Мирон уже внутри. Он стоит в моей прихожей, заполняя собой все пространство.
В дверной проем просовывается голова парня-курьера. Да чтоб тебя! Опоздал на пять минут, а теперь моя квартира в осаде. Вернее, крепость уже почти пала…
– Пиццу заказывали? – устало спрашивает, небрежно жуя жвачку.
Его взгляд цепляется за меня. За мои голые плечи, ноги, полотенце, которое вдруг кажется смехотворно маленьким. Глаза курьера вспыхивают нескрываемым интересом.
– Заказывали, сколько с меня? – Чеширский резко разворачивается, заслоняя меня своими широкими плечами.
– Оплачено, – гундит тот.
– Отлично. До свидания, – Мирон почти выхватывает у него картонную коробку и решительно захлопывает дверь прямо перед носом ошарашенного курьера.
– А чаевые? – хмурюсь, потом машу рукой. – Хотя, черт с ним, из-за его опоздания. Ты… ой, пардоньте, вы тут что делаете?
– Я все равно был бы тут, Ирина Всеволодовна, – в голосе Чеширского слышится торжество, он сбрасывает ботинки и без приглашения направляется на кухню, – вы переехали? Неплохая квартирка.
Так, быстро выгнать его не получится. Что же делать?! Мать честная! Ныряю обратно в ванную и хватаю Катькин банный халат. Он мягкий, пушистый и пахнет ее любимым гелем для душа.
Ого! Да я в нем тону! Прекрасно! Завязываю пояс намертво и выхожу с видом неприступной крепости. Чеширский сидит за кухонным столом, как у себя дома. Развалился. Весь такой… такой уверенный в себе и чертовски привлекательный.
Сглатываю ком в горле.
– Вам лучше уйти, Мирон Генрихович, – складываю руки на груди, стараясь, чтобы голос звучал твердо, – я собиралась спать.
– А это – он указывает взглядом на дымящуюся пиццу с салями, – на ночь кушаете? Опасно для фигуры.
Мужчина встает, и каждое его движение наполнено хищной грацией. Чеширский подходит ко мне, и мое сердце снова бросается в галоп. И эти предательские бабочки в животе порхают, словно с ума сошли! ФУ, ИРА!
– Вас мой режим питания не касается, – фыркаю, отступая, пока не упираюсь спиной в косяк двери, – подите прочь!
– Бока отрастите, Ирина Всеволодовна, – голос Мирона становится ниже, бархатным и опасным, а ладони ложатся на мою талию поверх толстой ткани халата, – и попу… испортите.
– У меня быстрый обмен веществ. А если не прекратите домогаться, я в полицию пойду… – голос звучит все тише с каждым словом.
– Уже было… не прокатит, Ирина Всеволодовна, – его взгляд становится диким, одержимым.
Пробую выскользнуть, но сильные руки сжимают меня слишком крепко. Все тело откликается на это прикосновение постыдной, горячей волной, затуманивающей разум. Но где-то в глубине еще тлеют угольки здравого смысла.
– Не знаю, что там у вас с кем было, но я…
– Это ты мне расскажи, что там у меня было, – хрипит Мирон, и его дыхание опаляет мою кожу, – ты ведь лучше знаешь, Иришка…
– Вы фамильярничаете, Мирон Генрихович, – шепчу, глядя на его губы, и машинально, нервно облизываю свои.
Он замирает. Смотрит, завороженный, как я увлажняю сначала нижнюю губу, затем верхнюю.
Слишком близко! СЛИШКОМ! ОПАСНОСТЬ!
В голове визжит сирена, но тело отказывается слушать.
– Нет, я просто беру свое, – Чеширский переходит на низкий, горловой рык и пытается наклониться для поцелуя, но я в последний момент уворачиваюсь, и его губы лишь опаляют кожу у моего виска.
– Тут нет ничего вашего. Кажется, вы ошиблись городом, страной и девушкой! – выплевываю, пытаясь вырваться.
– Ничем я не ошибся, – Мирон одной рукой обхватывает мое лицо, большим пальцем грубо проводит по моей нижней губе. – Ты моя. Была ей и будешь… моя клубничная девочка. Всегда.
Что же делать?! Что делать?! Еще миг и я сдамся! Тело под халатом пылает от возбуждения, ноги подкашиваются. И если Чеширский прямо сейчас прижмет меня к стене и по-настоящему поцелует, я… я растаю.
Я предам саму себя.
Но тут…
Глава 6
Раздается звонок в дверь…
Черт! Кого черт принес в такой момент?! Иришка уже на грани, почти сдалась. Я уже чувствовал сладкий вкус победы. Этот ее клубничный аромат, свежий и сладкий, по которому сходил с ума все эти три долгих года…
– Откройте, полиция! – доносится из-за двери, ломая все возбуждение.
– Ириша! – следом раздается пронзительный голос пожилой женщины. – ОТКРОЙ! ТЕБЯ ТАМ НАСИЛУЮТ? Подай нам знак! ИРА!
Ира поднимает на меня широко раскрытые, испуганные глаза. Поджимает губки.
– Отойди… – слабо отталкивает меня, ее голос дрожит, – уезжай, Мирон… пожалуйста! Уйди.
– Я приехал поговорить, – чувствую, как накатывает волна растерянности и досады. План рушится на глазах.
Ира сейчас выглядит уязвимой и хрупкой. Обнимает себя руками, будто пытаясь согреться или защититься. От меня?
– ПОЛИЦИЯ! – снова оглушительный звонок, затем громкий, настойчивый стук в дверь.
– Уходи! – Ира пулей выскальзывает в коридор, хватает мои ботинки и с силой швыряет их в меня. – Нам не о чем говорить, Чеширский! Три года молчал, а теперь твои оправдания мне неинтересны! Свали! Немедленно!
Она дрожащими пальцами поворачивает замки, рывком открывает дверь и буквально выталкивает меня из квартиры.
И вот я оказываюсь на холодной лестничной площадке перед тремя суровыми мужчинами в форме и одной злобной бабкой. Пока неясно, кто из этой четверки представляет большую опасность.
– К девушке пристаешь? Хулиганишь? – самый здоровенный складывает ручищи на груди. – Сержант полиции Сидоров, проедем в отделение! Будем разбираться.
– Вы не так все поняли, – стараюсь сохранять ледяное спокойствие, хотя внутри все кипит от ярости и разочарования, – все было по взаимному согласию, то есть, если честно, ничего еще не было, но намерения были самые что ни на есть согласные… как-то так…
– Ууу! Будете знать, как к нашим девочкам приставать! Мне ее отец-то наказал за ней приглядывать! – бабка грозит мне костлявым пальцем. – Чтобы шпана разная не шарахалась! А ты вон какой… с виду как уголовник!
Я?! Уголовник?!
В общем, спустя час я сижу в отделении за решеткой в дежурной комнате и жду своего старого друга, а по совместительству адвоката, Вадика. Он приезжает на своем «Мерседесе» быстро и после непродолжительных разборок меня отпускают.
– Чеширский, ну ты чего натворил-то? – Вадик хохочет, когда мы заходим в унылое круглосуточное кафе напротив.
Рассказываю ему все, с самого начала.
– Реально? – он выгибает бровь. – И после того, как она тебя так подставила, слила отцу, ты бегаешь к ней домой, как мальчишка, и терпишь такие унижения? Мирон, я не узнаю тебя. Ты ж никогда не был подкаблучником, не вешался на первую встречную.
– С ней все иначе, Вадь, – устало вздыхаю, отодвигая недопитый стакан с холодным кофе. – Она не унижает. Ира… она не понимает чего-то. Или недоговаривает. Она отталкивает меня, но я чувствую, что это не от ненависти.