Бетси Лернер – Сестры Шред (страница 2)
Моя первая мучительница искусно скрывала свои атаки от родительских глаз. Когда мы ссорились, родители всегда говорили: нам все равно, кто начал, сами разберитесь. А что там было разбираться, если это она слопала мой десерт, оставила мои любимые фломастеры лежать без колпачков, чтобы они засохли, и обезглавила моих кукол? Каждый год в мой день рождения она отпихивала меня от торта и сама задувала свечи. Родители со смехом журили ее: «Ну Олли!!!» Отец заново зажигал свечи, но теперь уже я отказывалась задувать их и загадывать желание. Маленькие восковые столбики растекались по торту, меня ругали за упрямство, и опять я была плохой, хотя это Олли оттолкнула меня и украла мое желание.
Во время одного из обысков, которые я иногда проводила в комнате родителей, я наткнулась на завалившуюся за мамин письменный стол папку-гармошку. На отделении «А» роскошным маминым почерком с вычурными завитушками было написано мое полное имя: Эми Клэр Шред. Внутри оказался целый архив. Мое свидетельство социального страхования с числами, разделенными черточками, как в азбуке Морзе. Мое свидетельство о рождении с указанием времени появления на свет – шесть утра – и веса – пять фунтов восемь унций[2]. Врачи сказали родителям, что будь во мне на одну унцию меньше – и меня положили бы в инкубатор. Грелась бы в микроволновке, как гамбургер, говорил отец, и этот образ потом превратился в прозвище Пышка. Тем более что я так толком и не выросла: всего пять футов в высоту и сто фунтов веса[3]. Когда я жаловалась на свои размеры, мама в утешение говорила, что лучшие вещи присылают в маленьких коробочках. Но я-то знала, что лучшие вещи присылают в больших упаковках, и все они достаются моей сестре.
Там же я нашла свой табель успеваемости за начальную школу. Развернув его, я полюбовалась на стройную колонку отличных оценок на правой стороне. Споткнулась я на разделе личностного развития и социальных навыков. Несправедливо и обидно до слез. Я страстно мечтала проявить себя, но была тем самым тощим, нескладным, очкастым солдатом, которого убивают в первой же перестрелке в каждом фильме про войну. Меня оттесняли от столиков в кафе; я держалась в сторонке на игровой площадке. Про меня написали, что я социально ограниченный интроверт.
Я заглянула в секцию на букву «О» и обнаружила отчеты об успеваемости Олли, перехваченные резинкой. Просмотрев все, я убедилась, что ее оценки были ужасными. Даже по основам здоровья! Воспылав негодованием младшей сестры, я побежала к маме. Вот оно, у меня на руках: доказательство, что Олли пользуется незаслуженной любовью! Но мама отругала меня за шпионаж и сказала, что успеваемость сестры меня не касается. Как могла моя мать, так требовательно относившаяся ко мне, мириться с ее плохими отметками?
В старших классах стало очевидно, что у Олли проблемы с вниманием. Ее мозг работал хаотично, как пинбольный автомат. Она не могла ни дочитать книгу, ни дописать сочинение. Не воспринимала ни карты, ни указатели. И тесты она сдавала так же, как ориентировалась в окружающей обстановке – интуитивно. Когда я пожаловалась на несправедливость таких двойных стандартов по отношению к нам, мать добила меня жестокой фразой: «А кто обещал, что жизнь будет справедливой?»
Когда мы учились в шестом классе, у одного нашего одноклассника обнаружили лейкемию. Он играл на кларнете в духовом оркестре, и я помню, каким маленьким он казался на параде: форменная шапка, как у игрушечного солдатика, все время съезжала на лоб. За несколько месяцев его тело исхудало, кожа стала зеленовато-серой, а потом он исчез. В память о нем наш класс посадил дерево. На посвященной этому церемонии школьный дворник пел под гитару фальцетом «
В тот же вечер я постучала в дверь комнаты Олли.
– Войдите.
За несколько дней до того она уходила на тренировку по легкой атлетике, а я порылась в ее комоде и нашла пачку таблеток.
– Ты что, болеешь? – начала я разговор.
– О чем ты? – раздраженно спросила она в ответ.
– Я нашла у тебя таблетки, – созналась я.
– Какие таблетки?
– Те, что в комоде.
– Что ты делала в моей комнате? – Олли ухватила меня за шею.
Я замешкалась с ответом. Я не умела лгать, как она. У меня была скорее другая проблема: я говорила слишком много правды. Отвечая на любой вопрос, я говорила намного больше, чем требовалось. Сестру и это раздражало. Иногда и маму тоже. «Милая, давай уже, закругляйся», – повторяла она в таких случаях. Или: «Эми, переходи к делу, пожалуйста». Тогда я пробовала молчать или отвечать коротко и односложно; но моего терпения хватало ненадолго.
У меня не было никаких оснований заходить в комнату Олли, не говоря уж о том, чтобы рыться в ее комоде. Я знала, что мне грозит наказание, долгое и унизительное. И все-таки я шпионила за сестрой и изучала ее. Меня интересовали самые мелкие подробности ее жизни: серебряное колечко на среднем пальце ноги, черный лак для ногтей и то, как она может говорить, чистя при этом зубы зубной нитью. В старших классах Олли всегда первой узнавала о новых направлениях в моде и в музыке. Она разбиралась в итальянских режиссерах и французских сигаретах. Она вела дневник в большой общей тетради. Летом сестра носила панаму, а зимой берет. Она часто включала песню Дэвида Боуи
– Не смей лазить в моих шмотках! – Оливия продолжала держать меня за шею. – Поняла?
– Ты не умираешь? – спросила я, вырываясь. У меня из головы не выходил покойный одноклассник.
– Да с какого перепугу?
– Эти таблетки…
– О господи! – Оливия рухнула обратно на кровать. – Какая же ты идиотка…
Мама начала замечать проблемы с Олли во время обычной поездки на машине домой от зубного врача. На многие годы этот день стал для нее датой, когда моя сестра «преобразилась». Олли тогда было пятнадцать, мне одиннадцать. Это было примерно через год после того, как она врезалась в окно, и, по моему скромному мнению, преобразилась она еще раньше. Она давно начала нарушать главные правила семьи Шред: не убирала за собой посуду, не застилала постель, не выносила мусор. Она не смотрела вместе с нами любимые семейные телепередачи, а в одиночестве слушала музыку в своей подвальной комнате. До того мы с сестрой считали подвальный этаж, где водились пауки и мыши и отвратительно пахло серой, подземным миром, полным ужасов. Я не могла понять, почему она перебралась в это нежилое помещение, притащив туда с чердака затхлый матрас. Олли устроила себе там логово, этакую психоделическую пещеру, покрасив стены в черный цвет и установив ультрафиолетовую лампу, от которой белые пятна начинали зловеще светиться.
– Это мой дом, а в черный цвет стены не красят! – возмутилась мать, увидев, что она натворила.
– Это моя комната, в какой хочу, в такой и крашу! – заорала Олли в ответ.
Она стала капризной, у нее болели зубы от манипуляций ортодонта. Брекеты скоро должны были снять, но она не упускала возможности выставить свои страдания напоказ. Хотя она была одной из тех редких на Земле девочек, чью красоту брекеты не портили. Мне вскоре предстояло носить свои, и уж меня-то точно ждали прозвища типа Железный Рот, Рельсы и Плоскогубцы. Будучи от природы более терпеливой, я решила не есть в школе. Один мальчик из нашего класса, Роджер Коффин, ел в брекетах яичный салат и стал мишенью для насмешек. И не только для насмешек – главный задира в классе Рикки Теста во время игры в «Четыре угла» подхватил мяч и запустил его, как пушечное ядро, в грудь Роджеру. Тот упал спиной на цемент и долго не вставал. Мальчики на площадке смеялись, и девочки, стоявшие там полукругом, тоже. Прошло несколько секунд, а Роджер все не шевелился. Тогда я совершила, наверное, последний смелый поступок в своей жизни: подошла проверить, жив ли он. Отдышавшись, он сел, затем вскочил на ноги. Заметив меня рядом, он произнес громко, чтобы все слышали: «Поешь говна, Шред!» Потом побежал к парковке и скрылся в лесу.
По дороге домой от ортодонта Олли снова заговорила о выступлении Эрика Клэптона в большом концертном зале. Несколько месяцев с того момента, как билеты поступили в продажу, она донимала мать просьбами отпустить ее на это шоу. Мама держалась стойко: это исключено. Но в тот день как раз должен был состояться концерт, и Олли не отставала.
– Все мои друзья идут… – ныла она.
– Да хоть царица Савская пусть идет, мне все равно, – отвечала мать.
– Он выступит в Нью-Хейвене всего один раз…
– Сегодня в школе выпускной вечер.
– Ну и что?
– С выпускных вечеров не уходят на концерты.
– Ты хоть знаешь, кто такой Эрик Клэптон?
– Все, я сказала!
И вот тогда у Олли вырвалось:
– Хер ты мне помешаешь!
Никогда это запретное бранное слово не звучало раньше в нашей семье. Мама резко свернула на обочину и велела Олли выйти из машины.
– Что-что?
– Вылезай!
– И что, мне пешком домой идти?
До дома оставалось не больше мили, но раньше мама не совершала таких неожиданных поступков; она стиснула руль руками.
– Оливия, выходи.
– Ты что, серьезно?
Олли принялась массировать свой больной рот, очевидно, надеясь разжалобить маму, но при этом внутренне перестраивалась. Она привыкла добиваться своего, вопрос был только в том, чтобы найти правильный подход. Отца она могла победить, лишь слегка надувшись; но с мамой такой номер не проходил. Мама считала, что люди слишком балуют Олли, многое прощают ей за красоту. Действительно, Олли рано научилась управлять окружающими. В супермаркете незнакомые люди умилялись малышке с голубыми глазами и светлыми локонами, сидевшей в продуктовой тележке, и сюсюкали с ней. Кассир в банке угощал ее леденцами, мужчина в обувном магазине скручивал для нее из длинных тонких воздушных шаров разных животных. Позже, когда мы ездили в Нью-Йорк на концерт или в музей, люди принимали ее за популярную актрису. Как-то раз один мужчина дал маме свою визитку и сказал, что может устроить Олли на работу моделью. Кроме того, мама считала, что Олли слишком просто даются победы. Когда та в старшей школе начала заниматься бегом, она легко преодолевала препятствия и побеждала в гонках; она была тем героем-победителем, которого триумфально несут на плечах товарищи по команде.