Бертрис Смолл – Разбитые сердца - Бертрис Смолл (страница 71)

Ричард произнес эти слова с вызывающей иронией, но взгляд его выпуклых глаз был очень усталым, и морщины еще глубже прорезали лицо. Я с острой болью вспомнил, как в первый раз услышал от него слово «Иерусалим» — воплощение страстности и красоты его собственной песни «Иерусалим, ты стоишь на зеленом холме». Теперь лишенное иллюзий стремление завладеть австрийской колбасой казалось далеким отголоском былого пылкого энтузиазма.

Получив столь странное, почти мародерское поручение, мы втроем направились к выходу, но тут в шатер ворвался один из часовых с восхищенным криком, попиравшим всякую субординацию:

— Сеньор, милорд, этот старик неверный прислал нам лошадь!

Хьюберт Уолтер, сторонник строгой дисциплины, жестко проговорил:

— Так к королю не врываются. Перед тем как тебя снова назначат в караул, я преподам тебе урок хороших манер!

Часовой, хорошо знавший педагогические приемы Уолтера, чуть побледнел и что-то забормотал, заикаясь. Из дальнего конца шатра послышался голос Ричарда:

— Оставьте, милорд. Парень взволнован, и если он не врет, меня это взволнует не меньше. Так ты говоришь, лошадь, приятель?

— Лошадь, милорд король, великолепная лошадь.

Ричард направился к выходу. Ни от какой физической усталости шаги его не стали бы такими тяжелыми и медленными, но выражение его лица уже изменилось. Морщины смягчились, в глазах засветился интерес. Мы посторонились, чтобы дать ему пройти, и вышли следом за ним.

Площадка перед шатром была освещена факелами, и в их свете мы увидели замечательную лошадь чалой масти, с длинными, чуть более темными, гривой и хвостом. Ее узкая голова, изящное сложение, настороженный, но вовсе не нервный взгляд свидетельствовали о принадлежности к лучшей арабской породе. Под седлом лежал тканый ковер, шелковистый и мягкий, как бархат, а седло, уздечка и повод были из ярко-красной кожи с серебряным набором, игравшим в свете факелов, как и подковы лошади, наполированные до блеска стали. Лошадь держал за уздечку едва дотягивавшийся до нее ребенок, а может быть, карлик со смуглым лицом обезьянки. Его фантастическое одеяние состояло из длинных мешковатых штанов ярко-оранжевого цвета, короткой голубой куртки и желтого тюрбана, из которого торчало длинное павлинье перо.

Увидев Ричарда, он проговорил: «Мелек-Рик?» и вытащил из-за пояса письмо.

— Здесь может быть какая-нибудь хитрость, — поспешно сказал Хьюберт Уолтер и шагнул вперед, чтобы взять письмо.

Большинство крестоносцев были уверены в том, что сарацины опытные и изощренные отравители. Даже знавшие толк в опиуме были склонны относить приятное действие наркотика на счет примесей, добавлявшихся бродячими торговцами.

Маленькое смуглое существо спрятало письмо обратно и повторило: «Мелек-Рик?»

— Это я, — сказал Ричард и протянул руку за письмом. — Полно, милорд, разве стал бы кто-нибудь отравлять письмо, когда есть целое седло?

Он разорвал запечатанную нитку, которой было обвязано письмо, и расправил листок.

— Написано по-арабски, милорд? — спросил Рэйф Клермонский.

— Посмотрите, — сказал Ричард, передавая ему письмо, а сам сделал несколько шагов вперед и положил ладонь на гладкую, атласную шею лошади. Она повернула голову и посмотрела на Ричарда. По лоснящемуся туловищу прошла мелкая дрожь, но лошадь не двинулась с места.

— Я ничего здесь не понимаю, — объявил озадаченный Рэйф. — Милорд Солсберийский, может быть, вы?..

Хьюберт Уолтер взял письмо и бросил на него сердитый взгляд.

— Это, должно быть, латынь, — с подозрением проговорил он, — но не та латынь, которую я знаю.

— Теперь пусть Блондель нанесет свой удар, — сказал Ричард, повернувшись к нам спиной и не отнимая руки от шеи лошади.

Уолтер, ворча, передал письмо мне, и пару секунд я тупо смотрел на диковато выглядевшие черные строчки скорописи. Как однажды сказал Конрад де Монферра? «Написано чем-то наподобие дегтя, с помощью инструмента вроде козьей ножки». Характеристика не могла быть более точной. Но он добавил: «К тому же на терпимой латыни». И это вполне подходило. Письмо было написано сарацинским писцом под диктовку человека, владевшего латинским языком, но, на мой взгляд, хуже корреспондента маркиза. Я вспомнил о Горбалзе и о трубочке брата Симплона! Но почерк был разборчивым, хотя письмо не блистало ни каллиграфией, ни грамматикой. Почувствовав некоторую гордость от того, что разобрался, я громко перевел:

— «Мой добрый друг и предопределенный враг, до моих ушей дошел слух, что вы ходите пешком. Я хочу, чтобы вы были верхом на лошади, когда под Иерусалимом состоится наша смертельная схватка. Поэтому примите с добрым сердцем эту лошадь, не очень тяжелую, но лучшую, какую удалось достать, быструю и кроткую.

Салах-ад-Дин».

— Мой Бог, Иисус Христос, Аллах и Магомет, да будьте благорасположены к нему за это, — серьезно проговорил Ричард.

— Не забудьте, сир, о том, что сами сказали насчет седла, — мрачно напомнил Уолтер.

— А вы не забудьте о том, о чем я так часто говорил с полной уверенностью, Уолтер. Мне ничто не страшно, пока я не возьму Иерусалим.

На этот раз его слова прозвучали с прежней ликующей уверенностью в себе. Он легко вложил ногу в стремя и взлетел в красное седло. Маленький смуглый человечек быстро отскочил в сторону, красивая лошадь продолжала стоять, готовая подчиниться первому же прикосновению всадника. Прежде чем тронуть лошадь вперед, Ричард повернулся к нам:

— Небесное знамение, — сказал он. — Такой враг заслуживает наилучшей схватки, на которую я способен. Я поеду к эрцгерцогу, извинюсь перед ним — если понадобится, на коленях — и попрошу его переменить свое решение. Ждите здесь моего возвращения.

Ни в одном описании этой знаменитой ссоры я не смог найти ни единого упоминания об этом. Леопольд отрицал, что такое когда-либо было. По его словам, Ричард ударил его и величественно удалился. Но епископ Солсберийский, рыцарь Рэйф Клермонский и я, Блондель, лютнист, знаем, что Ричард поехал, чтобы принести свои извинения, и вернулся со словами: «Я выполнил свою миссию. Я предложил ему ехать в фургоне и первым поднять свой штандарт в Иерусалиме. Но он был непреклонен. И будет лучше, чтобы те, кто остается, об этом не узнали. Давайте воспринимать их отъезд с легким сердцем, как нечто незначительное. А теперь вы, все трое, отправляйтесь за колбасой.

Несмотря на неудачу, король был бодр, решителен и тверд и, судя по всему, чувствовал, что совесть у него чиста. Мне случалось порой задаваться вопросом, думал ли он, как я, о том, что обещание об установке штандартов в Иерусалиме могло лишь напомнить Леопольду о подрыве его репутации в Акре. Эти соображения запоздали на месяцы. А обрывки сплетни, услышанные мною от французского арфиста, продавшего мне в тот вечер шесть колбас, который находился в шатре Леопольда или где-то рядом, когда туда пришел Ричард, проливали достаточный свет на происшедшее.

— Вы сегодня верхом на лошади, — отметил Леопольд и больше об этом не говорил. Но позднее, когда Ричард, отвергнутый и не нашедший взаимопонимания, уехал, эрцгерцог сказал Гуго Бургундскому: — Берегите себя, милорд герцог. Я оставляю вас с человеком, любящим своих врагов больше, чем друзей. И когда придет время заключать договор с врагом, пострадают именно друзья Ричарда Плантагенета.

Никто не может сказать, насколько эта капля яда, пущенная в ухо герцога Бургундского, повлияла на его будущие действия. Я же имею на сей счет собственное мнение.

15

Ранним утром следующего дня австрийцы начали движение из лагеря. Ричард в грязной, пропотевшей одежде снова отправился на строительство аскалонской крепости. Веселый и полный энергии, он работал, распевая песни и обмениваясь шутками с другими строителями. Флегматичные англичане и большинство аквитанцев работали как всегда. Вскоре после полудня Ричард доказал, что он не просто хвастливый безумец, о котором поется в песнях. Он послал пажа, чтобы присмотреть за штаб-квартирой Леопольда, тот скоро вернулся и что-то прошептал ему на ухо. Ричард, взъерошенный, весь в пыли, остановив работу, громко объявил:

— Ребята, эрцгерцог Австрийский покидает нас, и мы должны проводить его как подобает. Наряжаться в парадные одежды времени нет! Попрощаемся с ним здесь. Стройтесь прямо, с лопатами и кирками.

Он возглавил колонну, сжимая лопату в руках, грязный, ироничный, — и все остальные выстроились за ним. Они стояли вдоль дороги, по которой должен был уезжать Леопольд. Ричард запел, но не серьезную или трогательную песню, а непристойные частушки, цеплявшиеся одна за другую, фразой за фразу, которые родились по пути из Акры в устах неумелых стихоплетов и певцов — самодельные солдатские маршевые песни. «Поймал я крошку Саладдина, кормлю его сырой свининой» и «Апельсины в Яффе, братцы, здоровы, как мои яйца», и все в таком духе. Мощный хор вторил ему, теша себя тем, что эти немудреные песенки известны их королю. Но когда на дороге наконец показался Леопольд, Ричард поднял руку, требуя тишины, и люди, длинной цепью выстроившиеся по обе стороны дороги, постепенно умолкли. Когда с ними поравнялся эрцгерцог, зазвучал громкий, как труба, голос Ричарда:

— Счастливого пути! Вы будете в безопасности, ведь сарацины не здесь, а там! — Он выбросил руку в направлении Иерусалима.