Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 33)

Когда власть ограничивается членами одной секты, неизбежно возникает суровая идеологическая цензура. Искренне верующие будут стремиться распространить истинную веру; другие же будут довольствоваться внешним соответствием принципам. Первая установка уничтожает свободное применение интеллекта; вторая закрепляет лицемерие. Образование и литература в таком случае выкраиваются по одному лекалу, поскольку их задача – производить легковерие, а не инициативу и критику. Если лидеры интересуются своей собственной теологией, возникнут ереси, и ортодоксия будет определяться все жестче и жестче. Люди, на которых оказывает сильное влияние вера, отличаются от обычного человека тем, что они способны приходить в движение под воздействием факторов, более абстрактных и далеких от обыденной жизни. Если такие люди контролируют непопулярное правительство, основная масса населения становится еще более легкомысленной и бездумной, чем в обычном случае, каковой результат закрепляется знанием того, что всякая мысль в своей потенции является ересью, а потому и опасностью. Правители при теократии должны быть, как правило, фанатиками; будучи фанатиками, они будут суровыми правителями; будучи суровыми, они встретят сопротивление; встретив сопротивление, станут еще более суровыми. Их стремление к власти будет облачено, даже с их собственной точки зрения, в религиозное рвение, а потому оно не будет подлежать каким-либо ограничениям. Отсюда дыба и виселица, гестапо и Чека.

Мы отметили, что у монархии и олигархии есть свои преимущества и недостатки. Основной недостаток обеих состоит в том, что рано или поздно правительство становится настолько равнодушным к желаниям обычных людей, что происходит революция. Демократия, если она крепка, – гарантия против неустойчивости такого рода. Поскольку гражданская война – весьма серьезное зло, та форма правления, которая снижает ее вероятность, заслуживает похвалы. Сегодня гражданская война маловероятна там, где, случись она, она бы подарила победу прежним властям предержащим. При прочих равных условиях, если власть находится в руках большинства, правительство победит в гражданской войне с большей вероятностью, чем если бы оно представляло только меньшинство. Это и есть аргумент в пользу демократии; однако разные недавние примеры показывают то, что он во многих отношениях ограничен.

Правительство обычно называется «демократическим», если достаточно большая часть населения обладает долей политической власти. Наиболее последовательные греческие демократии исключали из числа граждан женщин и рабов, тогда как Америка считала себя демократией и до того, как женщины получили избирательное право. Конечно, олигархия все больше приближается к демократии, когда объем политической власти, разделяемой гражданами, растет. Характерные черты олигархии проявляются только тогда, когда этот объем достаточно мал.

Во всех организациях, но особенно в государствах, проблема правления является двойственной. С точки зрения правительства, проблема в том, чтобы добиться согласия от управляемых; с точки зрения управляемых, проблема в том, чтобы заставить правительство учитывать не только его собственные интересы, но также интересы тех, над кем оно властвует. Если одна из этих проблем решена полностью, другая не возникает; если не решена ни одна, происходит революция. Но, как правило, достигается компромиссное решение. Если не считать грубой силы, основные факторы на стороне правительства – это традиция, религия, боязнь внешних врагов и естественное желание большинства людей следовать за лидером. Пока был открыт лишь один достаточно эффективный способ защиты управляемых, а именно демократия.

Демократия как метод правления обладает некоторыми существенными ограничениями, а также такими ограничениями, которых в принципе можно избежать. Существенные ограничения возникают в основном по двум причинам: некоторые решения необходимо принимать быстро, тогда как другие требуют экспертных знаний. Когда Великобритания отказалась в 1931 году от золотого стандарта, оба этих фактора сыграли свою роль: было совершенно необходимо действовать быстро, а вопросы, затрагиваемые этим решением, таковы, что большинство людей их понять не могли. Следовательно, демократия могла выразить свое мнение лишь постфактум. Война, хотя в техническом плане это менее сложный вопрос, чем валюта, имеет еще более срочный характер: можно консультироваться у парламента или конгресса (хотя, как правило, такие консультации похожи на фарс, поскольку вопрос к этому моменту обычно уже решен, пусть не по форме, но по содержанию), но невозможно проконсультироваться у электората.

В силу этих существенных ограничений многие из наиболее важных вопросов электорат должен доверить правительству. Демократия успешна только в той мере, в какой правительство обязано уважать общественное мнение. Долгий парламент постановил, что его нельзя распустить без его собственного согласия; но что помешало следующим парламентам поступить так же? Ответ на этот вопрос не может быть ни простым, ни успокоительным. Во-первых, в отсутствие революционной ситуации члены завершающего свою работу парламента получали гарантию приятной жизни, даже если принадлежали к проигравшей партии; большинство из них могли переизбраться, а если они и утрачивали радости правительственной работы, то могли получить едва ли не такое же удовлетворение от публичной критики ошибок своих конкурентов. Со временем они могли вернуться к власти. С другой стороны, отняв у электората возможность избавиться от них конституционными методами, они создавали революционную ситуацию, опасную для их собственности и, возможно, для их жизней. Судьба Страффорда и Карла I стала предостережением от опрометчивости.

Все эти доводы выглядят иначе, когда революционная ситуация уже сложилась. Предположим, что у консервативного парламента есть причина бояться того, что следующие выборы создадут коммунистическое большинство, которое экспроприирует частную собственность безо всякой компенсации. В таком случае партия, стоящая у власти, могла бы последовать примеру Долгого парламента и узаконить свою бессрочность. Вряд ли бы она воздержалась от этого акта в силу уважения принципов демократии; если бы она и стала воздерживаться, то разве что из-за сомнения в лояльности вооруженных сил.

Вывод здесь в том, что демократия, поскольку она должна доверять власть избранным представителям, не может ощущать никакой уверенности в том, что в революционной ситуации ее представители продолжат выражать ее желание. Желания парламента в обстоятельствах, которые легко себе представить, могут встретить сопротивление большинства нации. Если парламент в таких обстоятельствах может опереться на преимущество большей силы, он способен безнаказанно пренебречь волей большинства.

Это не означает, что есть какая-то форма правления лучше демократии. Дело лишь в том, что есть проблемы, с которыми людям приходится разбираться, причем, если такие проблемы действительно возникают, ни одна форма правления не может помешать гражданской войне. Одна из наиболее важных целей правительства должна заключаться в недопущении такого обострения проблем, которое бы привело к гражданской войне; и с этой точки зрения демократия там, где она вошла в привычку, скорее всего предпочтительнее любой иной формы правления.

Проблема демократии как формы правления состоит в том, что она требует готовности к компромиссу. Проигравшая партия не должна считать, что принцип, по поводу которого идет спор, настолько важен, что сдаться будет проявлением малодушия; с другой стороны, большинство не должно развивать своего преимущества до той точки, в которой оно вызывает восстание. Это требует практики, уважения к закону и привычки верить в то, что мнения, отличные от вашего собственного, не являются доказательством нравственной испорченности. Но еще более необходимо отсутствие сильного страха, поскольку в таком страхе люди ищут лидера и подчиняются ему, когда находят, в результате чего он может стать диктатором. При наличии указанных условий демократия может быть наиболее устойчивой формой правления из всех на данный момент разработанных. В США, Великобритании, бывших британских колониях, Скандинавии и Швейцарии ей вряд ли может грозить какая-либо опасность, кроме внешней; во Франции она становится все крепче. Помимо стабильности, ее преимущество состоит в том, что она заставляет правительства обращать определенное внимание на благосостояние своих подданных – возможно, не в той мере, в какой того бы хотелось, но гораздо больше, чем при абсолютных монархиях, олигархиях или диктатурах.

В современном большом государстве демократия имеет определенные недостатки, и не в сравнении с другими формами правления, возможными на той же самой территории, но в силу огромного населения, которым она управляет. В античности представительская система была неизвестна, граждане, собравшиеся на рыночной площади, лично голосовали по каждому вопросу. Пока государство ограничивалось единственным городом, у каждого гражданина было чувство реальной власти и ответственности, тем более что большинство вопросов было такими, что они были понятны ему из его личного опыта. Но в силу отсутствия выборного законодательного собрания демократия не могла действовать на более обширной территории. Когда римское гражданство стало предоставляться жителям других частей Италии, новые граждане на практике не могли приобрести какую-либо часть политической власти, поскольку ее могли отправлять только те, кто действительно находился в Риме. Географическое затруднение было преодолено в современном мире за счет выбора представителей. До самого недавнего времени выбранный представитель обладал существенными независимыми полномочиями, поскольку люди, жившие далеко от столицы, не могли достаточно быстро или во всех подробностях узнать, что там происходит, а также не могли эффективно выражать свое мнение. Сегодня, однако, благодаря широкому вещанию, высокой мобильности, газетам и т. п., крупные страны стали все больше напоминать античные полисы; сегодня больше личных контактов (определенного рода) между людьми в центре и избирателями на периферии; сторонники могут оказывать влияние на лидеров, а последние, в свою очередь, на своих сторонников, причем в той мере, какая была невозможной в XVIII и XIX веках. Результатом стало сокращение значения представителя и увеличение – лидера. Парламенты более не являются эффективными посредниками между избирателями и правительствами. Все сомнительные пропагандистские инструменты, некогда применявшиеся только во время выборов, теперь могут использоваться постоянно. Греческий полис с его демагогами, тиранами, телохранителями и изгнанниками возродился, поскольку его методы пропаганды снова стали доступны.