Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 22)

В случае частных лиц правила, определенные государством, составляют применяемую к ним часть права. Эта часть права, как и всякая другая, действенна только в том случае, если она поддерживается общественным мнением. Общественное мнение, согласное с восьмой заповедью, порицает кражу, определяя ее в качестве такого изъятия собственности, которое осуждается законом. Следовательно, экономическая власть частных лиц в конечном счете опирается на мнение, а именно на моральное осуждение кражи, а также на чувство, которое позволяет определять кражу в рамках права. Там, где такое чувство является слабым или отсутствует вовсе, собственность оказывается под угрозой; Сталин, например, свою карьеру начинал в роли благородного разбойника, занимавшегося своим ремеслом ради дела коммунизма. Мы видели, что в XIII веке власть папы римского освобождать людей от морального обязательства перед восьмой заповедью позволила ему контролировать итальянских банкиров.

Экономическая власть внутри государства, хотя в конечном счете она производна от права и общественного мнения, легко приобретает определенную независимость. Она может влиять на право путем коррупции, а на общественное мнение – путем пропаганды. Она способна навязывать политикам обязательства, которые мешают их свободе. Она может угрожать финансовым кризисом. Но у ее возможностей есть достаточно четкие пределы. Цезарю помогли захватить власть его кредиторы, которые не видели иной возможности вернуть себе долг, помимо его успеха; но, когда он действительно добился успеха, он стал достаточно могущественным, чтобы бросить им вызов. Карл V брал в долг у Фуггеров деньги, необходимые для покупки поста императора, но когда стал императором, то одним щелчком пальцев лишил их того, что они ему одолжили[26]. Уже в наши дни лондонский Сити пережил нечто подобное, помогая немцам в их восстановлении; и то же самое можно сказать о Тиссене, который помог Гитлеру прийти к власти.

Рассмотрим власть плутократии в демократической стране. Она не смогла внедрить азиатскую рабочую силу в Калифорнии и Австралии, разве что в самый ранний период и в небольших объемах. Она не смогла уничтожить профсоюзное движение. Она, особенно в Великобритании, не смогла избежать значительного налогообложения богатых. Также она не смогла предотвратить социалистической пропаганды. Но зато она смогла помешать правительствам, состоящим из социалистов, внедрить социализм, а если они упорствовали, она могла бы вызвать их падение, спровоцировав кризис или же при помощи пропаганды. Если бы и этого оказалось недостаточно, она могла бы устроить гражданскую войну, чтобы помешать установлению социализма. Это означает, что в тех случаях, когда проблема проста и общественное мнение вполне определенно, плутократия бессильна; но, если общественное мнение пребывает в нерешительности или же смущено сложностью проблемы, плутократия может добиться желаемого ею политического результата.

Власть профсоюзов представляет собой противоположность власти богатых. Профсоюзы могут сдерживать применение труда цветных, предотвращать свое собственное вымирание, добиваться страхований на случай смерти и подоходных налогов, а также сохранять свободу собственной пропаганды. Однако пока они так и не смогли установить социализм или же сохранить у власти правительства, которые им нравились, но которым не доверяла большая часть нации.

Таким образом, способность экономической организации влиять на политические решения в демократической стране ограничивается общественным мнением, которое во многих важных вопросах отказывается подчиняться даже мощнейшей пропаганде. Демократия там, где она существует, обладает большей реальностью, чем готовы допустить многие противники капитализма.

Хотя экономическая власть, покуда она регулируется правом, в конечном счете зависит от землевладения, в современном обществе наибольшая доля такой власти принадлежит не номинальным землевладельцам. Во времена феодализма люди, обладавшие землей, обладали и властью; они могли определять заработные платы такими мерами, как Статут о чернорабочих, а с растущей силой кредита разбираться погромами. Но там, где развилась промышленность, кредитование стало сильнее номинального землевладения. Собственники берут в долг – разумно или неразумно, а потому становятся зависимыми от банков. Это общее место, и обычно оно считается лишь следствием перемен в технике производства. Но на самом деле, что можно понять из процессов, происходящих в Индии, где сельскохозяйственная техника не является современной, в той же мере это результат власти и решимости государства следить за исполнением закона на практике. Там, где закон не является всемогущим, заимодавцев время от времени убивают их должники, которые в то же время сжигают все документы, доказывающие их задолженность. Все, кто был связан с землей, от принца до крестьянина, привыкли брать взаймы с появления первых кредиторов; но только тогда, когда закон соблюдается и применяется, заемщик должен оплатить процент, иначе он разорится. Там, где такое случается, экономическая власть, производная от земельной собственности, переходит от заемщика к заимодавцу. А в современной ситуации заимодавец – это обычно банк.

В современной большой корпорации собственность и власть совпадают далеко не всегда. Это обстоятельство, поскольку оно значимо для США, весьма детально проанализировано в важной книге Берла и Минса «Современная корпорация и частная собственность» (The Modern Corporation and Private Property, 1932). Они утверждают, что, хотя собственность носит центробежный характер, экономическая власть – центростремительный; в результате тщательного и исчерпывающего исследования они приходят к выводу, что в настоящий момент две тысячи человек контролируют половину промышленности всех США (p. 33). Современного директора они считают аналогом королей или пап былых времен; с их точки зрения, о его мотивах можно больше узнать, изучая таких людей, как Александр Великий, чем рассматривая его в качестве преемника ремесленника, фигурирующего в работах Адама Смита. Сосредоточение власти в этих огромных экономических организациях аналогично, как они утверждают, ее концентрации в средневековой церкви или в национальном государстве, то есть оно таково, что позволяет корпорациям на равных конкурировать с государствами.

Легко понять, как вообще возникла такая концентрация. Например, обычный акционер железнодорожной компании не имеет права голоса в управлении железной дорогой; в теории он может иметь столько же прав, сколько средний избиратель на парламентских выборах – в управлении страной, но на практике он имеет даже меньше. Экономическая власть над железной дорогой находится в руках очень небольшого круга людей; в Америке она обычно оставалась в руках одного человека. В каждой развитой стране весь объем экономической власти принадлежит узкому кругу индивидов. Иногда такие люди – частные капиталисты, как в Америке, Франции или Великобритании; иногда они политики, как в Германии, Италии или России. Последняя система возникает там, где экономическая и политическая власть слились друг с другом. Тенденция экономической власти сосредотачиваться в руках меньшинства является общим местом, однако она относится и к власти в целом, а не только к экономической власти. Система, в которой экономическая и политическая власть слились, представляет собой более поздний этап развития, чем тот, на котором они обособлены, так же как сталелитейный трест относится к более поздней стадии, чем множество конкурирующих друг с другом мелких производителей стали. Но пока я не собираюсь обсуждать тоталитарное государство.

Обладание экономической властью может привести к обладанию военной или пропагандистской властью, однако столь же возможен и обратный процесс. В первоначальных условиях военная власть обычно является источником всех остальных видов власти, если рассматривать отношения между разными странами. Александр был не так богат, как персы, а римляне – не так богаты, как карфагеняне; однако благодаря победе на войне победители в обоих этих случаях стали богаче своих противников. Мусульмане, когда история их завоеваний только начиналась, были намного беднее византийцев, а тевтонские захватчики – беднее Западной империи. Во всех этих случаях военная власть стала источником власти экономической. Но внутри арабской нации военная и экономическая власть пророка и его семьи проистекала из пропаганды; то же относится к власти и богатству церкви на Западе.

Есть несколько примеров государств, которые приобрели военную власть благодаря своей экономической силе. В античности наиболее известными примерами такого рода являются греческие морские города и Карфаген, в Средневековье – итальянские республики, в современности – сначала Голландия, а потом Англия. Во всех этих случаях, исключая в какой-то мере Англию после промышленной революции, экономическая власть основывалась на торговле, а не на владении сырьем. Некоторые города или государства приобретали частичную монополию на торговлю благодаря сочетанию умения с географическими преимуществами. (Одних преимуществ было недостаточно, что можно понять на примере упадка Испании в XVII веке.) Богатство, полученное благодаря торговле, тратилось в том числе на наемников, а потому превращалось в средство приобретения военной власти. Однако у этого метода имелся недостаток, поскольку он постоянно создавал опасность бунта или общего предательства; по этой причине Макиавелли его не одобряет и советует набирать армию из граждан. Такой совет, возможно, разумен в случае большой страны, обогащенной торговлей, но в случае греческого полиса или небольшой итальянской республики он был бесполезен. Экономическая власть, основанная на торговле, может быть устойчивой только в том случае, когда она принадлежит большому сообществу или же тому сообществу, которое намного цивилизованнее своих соседей.