Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 12)

В то же самое время военные меры, принятые папами в период этой борьбы, заставили многих людей выступить с моральной критикой папства. Об Иннокентии IV, папе, с которым Фридрих состязался на момент своей смерти, «Кембриджская история Средневековья» (Vol. VI, p. 176) говорит:

Его концепция папства была более светской, чем у любого прежнего папы. Свои слабости и средства, от них защищающие, он считал исключительно политическими. Свою духовную власть он неизменно использовал для сбора денег, подкупа друзей, ущемления врагов, а его беспринципность стала повсеместным источником для презрения и враждебности к папству как таковому. Его расходы сами стали скандалом. Презрев свои духовные обязанности и местные права, он использовал церковные фонды в качестве папского дохода и средства политического вознаграждения: бывало, что в очередь к папе выстраивалось по четыре претендента, ожидающих бенефиция. Естественным следствием такой системы стали дурные назначения, кроме того, легаты, выбиравшиеся для военных или дипломатических целей, чаще всего по своему характеру были совершенно светскими… Иннокентий не осознавал утрату престижа и духовного влияния, которой он сам стал причиной. У него были благие намерения, но не благие принципы. Отличаясь безусловным мужеством, непобедимой решимостью и хитростью, он неизменно сохранял хладнокровие, которое не могли поколебать неудачи и несчастья, он терпеливо преследовал свои цели, демонстрируя коварство и безверие, которые понизили общие стандарты церкви. Его влияние на события было огромным. Он нанес вред империи; он стал источником упадка папства; наконец, он определил судьбы Италии.

Смерть Иннокентия IV не привела к переменам в папской политике. Его преемник Урбан IV продолжил борьбу, одержав окончательную победу над сыном Фридриха Манфредом, и завоевал поддержку развивающегося капитализма в Италии, иногда от него отворачивающегося, довольно интересным применением собственного авторитета в вопросах морали, которое представляет собой классический пример превращения власти пропаганды в экономическую власть. Большинство банкиров, большой оборот которых определялся сбором папских доходов, и так уже были на стороне папы, но в некоторых городах, например в Сиене, умонастроения гибеллинов были настолько сильны, что банкиры поначалу встали на сторону Манфреда. Когда это произошло, папа известил должников банков о том, что их христианская обязанность – не платить по долгам, каковое извещение должники восприняли с радостью, увидев в нем авторитетное суждение. В результате Сиена потеряла английскую торговлю. По всей Италии банкиры, пытавшиеся избежать разорения, были из-за этого папского маневра вынуждены перейти на сторону гвельфов[16].

Однако такие средства, хотя они и позволяли завоевать политическую поддержку банкиров, вряд ли могли усилить в них почтение к папским претензиям на божественный авторитет.

Весь этот период с падения Западной империи и до конца XVI столетия можно считать состязанием двух традиций – имперского Рима и тевтонской аристократии, причем первая воплощалась в церкви, а вторая – в государстве. Императоры Священной Римской империи сделали попытку присвоить традицию имперского Рима, но потерпели неудачу. Сами они, за исключением Фридриха II, были слишком невежественны, чтобы понимать римскую традицию, тогда как политический институт феодализма, с которым они были знакомы, являлся германским. Язык образованных людей, включая тех, что служили императорам, производился исключительно от античности; право было римским, философия – греческой, однако обычаи, по происхождению своему тевтонские, были такими, что упоминать их в куртуазном обществе не стоило. Это было затруднение того же рода, с которым сталкивается современный античник, пытающийся описать на латыни процессы, происходящие в современной промышленности. Только после Реформации и замены латыни современными языками тевтонский элемент в цивилизации Западной Европы нашел для себя адекватное литературное и интеллектуальное выражение.

После падения Гогенштауфенов в течение нескольких десятилетий казалось, что церковь восстановила власть Италии над западным миром. Если судить по финансовым показателям, правление было по меньшей мере столь же крепким, что и во времена Антонинов: доходы, поступавшие в Рим из Англии и Германии, значительно превышали по своему объему те, что могли извлекать римские легионы. Но их добивались благодаря почитанию папства, а не силой оружия.

Но как только папы переехали в Авиньон, они начали утрачивать то уважение, которое было завоевано ими за три предшествующих столетия. Это объяснялось не только их полным подчинением королю Франции, но также и участием в зверствах, таких как подавление тамплиеров. Король Филипп IV, испытывавший финансовые трудности, пожелал присвоить земли этого ордена. Было решено обвинить их в ереси, хотя обвинение не имело под собой оснований. При помощи папы французские тамплиеры были схвачены, их пытали, пока они не признались в том, что возносили почести сатане, плевали на распятие и т. д., а потом многих из них сожгли, тогда как король присвоил их владения, отобрав лакомые кусочки для папы. С подобных деяний началось моральное вырождение папства.

Великая схизма еще больше усложнила почитание папы, поскольку никто не знал, какой из претендентов на престол является законным, причем каждый из них объявлял анафему другому. На протяжении всей Великой схизмы каждый из двух соперников демонстрировал не слишком достойное властолюбие, доходящее до нарушения самых торжественных обетов. В разных странах государство и местная церковь одинаково отказывали в подчинении обоим папам. Со временем стало ясно, что только Вселенский собор может положить конец смуте. Пизанский собор, к несчастью, попросту создал третьего папу, не сумев избавиться от двух других, но при этом объявил об их низложении как еретиков; Констанцский собор наконец смог убрать всех трех пап и восстановить единство. Однако эта борьба подорвала традиционное почтение к папству. К концу этого смутного периода Уиклиф мог сказать о папстве:

Избавиться от такого демона – не значило бы нанести церкви вред, ей бы это пошло только на пользу; трудясь над его уничтожением, церковь бы прилежно трудилась на Божье дело.

В XV веке папство, хотя оно и подходило Италии, было слишком мирским и секулярным, а также слишком откровенно аморальным, чтобы удовлетворить набожность северных стран. В конечном счете в тевтонских странах моральное восстание набрало достаточно сил, чтобы дать свободу экономическим мотивам: возобладал общий отказ платить дань Риму, принцы и знать захватывали земли церкви. Но это бы не стало возможным без доктринального восстания протестантизма, которое само бы никогда не состоялось, если бы не Великая схизма и не скандалы возрожденческого папства.

Если бы моральная сила церкви не была ослаблена изнутри, нападавшие на нее не обрели бы моральной силы и потерпели бы такое поражение, что и Фридрих II.

В этой связи интересно отметить то, что Макиавелли сказал по поводу церковных княжеств в XI главе своего «Государя»:

Нам остается рассмотреть церковные государства, о которых можно сказать, что овладеть ими трудно, ибо для этого требуется доблесть или милость судьбы, а удержать легко, ибо для этого не требуется ни того, ни другого. Государства эти опираются на освященные религией устои, столь мощные, что они поддерживают государей у власти, независимо от того, как те живут и поступают. Только там государи имеют власть, но ее не отстаивают, имеют подданных, но ими не управляют; и однако же, на власть их никто не покушается, а подданные их не тяготятся своим положением и не хотят, да и не могут от них отпасть. Так что лишь эти государи неизменно пребывают в благополучии и счастье. Но так как государства эти направляемы причинами высшего порядка, до которых ум человеческий не досягает, то говорить о них я не буду; лишь самонадеянный и дерзкий человек мог бы взяться рассуждать о том, что возвеличено и хранимо Богом.

Эти строки были написаны при понтификате Льва X, когда как раз и начиналась Реформация. Набожным германцам постепенно стало невозможно верить в то, что бессовестное кумовство Александра VI или финансовое хищничество Льва могли «направляться причинами высшего порядка». Лютер, «человек самонадеянный и дерзкий», был вполне готов заняться обсуждением папской власти, от которого отказался Макиавелли. И как только появилась моральная и теологическая поддержка для противостояния церкви, эгоистические мотивы привели к чрезвычайно быстрому распространению такого противостояния. Поскольку власть церкви основывалась на власти ключей, вполне естественно то, что противостояние должно было связаться с новой доктриной отпущения грехов. Теология Лютера позволила мирским князьям грабить церковь, не боясь проклятия и морального осуждения со стороны своих собственных подданных.

Хотя экономические мотивы сыграли большую роль в распространении Реформации, сами по себе они, конечно, не объясняют ее в полной мере, поскольку они присутствовали столетиями. Многие императоры пытались сопротивляться папе; то же самое делали и другие суверены, например Генрих II или английский король Иоанн. Однако их попытки считались злонамеренными, а потому и терпели поражение. Только после того, как папство само долгое время злоупотребляло своими традиционными полномочиями, что привело к моральному бунту, успешное сопротивление действительно стало возможным.