Бертран Рассел – Скептические эссе (страница 43)
Поскольку мы приняли за данность установление центральной власти, контролирующей весь мир, демократия этой власти будет международной демократией, охватывающей не только белые расы, но также расы Азии и Африки. Азия в настоящее время развивается со столь необычайной скоростью, что вполне может стать достойным участником мирового правительства к тому времени, когда такое правительство станет реальностью. Африка – случай более сложный. Но даже в Африке французы (которые в этом отношении намного нас превосходят) добиваются замечательных результатов, и никто не может предсказать, что удастся совершить за следующую сотню лет. И потому я заключаю, что система всемирного социализма, которая предполагает экономическую справедливость для всех наций и классов, вполне может стать возможной спустя совсем немного времени после установления центральной власти. И если так, то естественное действие политических сил наверняка воплотит ее в жизнь.
Существуют, однако, и другие варианты развития событий, которые могут привести к сохранению кастовых различий. Везде, где белые и негры живут бок о бок, как в Южной Африке и южных штатах Америки, оказывается, что демократия для белых может сосуществовать с полурабскими условиями жизни цветного населения. Широко развернуться этой тенденции не позволяет то, что лейбористы противостоят распространению цветной иммиграции в большинство англоговорящих стран. И все же о такой возможности следует помнить. Я еще вернусь к этой теме чуть позже.
Каков самый вероятный путь развития семьи в следующие два столетия? Сказать наверняка невозможно, однако мы можем отметить некоторые силы, действие которых, если его не контролировать, способно привести к определенным результатам. Мне хотелось бы с самого начала заявить, что я веду речь не о том, чего желаю, а о том, чего ожидаю. Это очень разные вещи. В прошлом мир никогда не развивался так, как я того желал бы, и я не вижу никаких причин полагать, что в будущем это вдруг изменится.
У современных цивилизованных сообществ есть свойства, которые ведут к ослаблению института семьи, и главное из них – гуманное отношение к детям. Люди все яснее и яснее осознают, что дети не должны страдать из-за неудач или даже грехов своих родителей, если это можно предотвратить. В Библии судьбу сироты всегда описывали как очень печальную, и таковой она, без сомнения, и была; но сегодня сирота терпит немногим больше страданий, чем остальные дети. Тенденция со стороны государства и благотворительных организаций обеспечивать брошенным детям достаточно приемлемый уход будет усиливаться, и, как следствие, недобросовестные родители и опекуны будут все меньше и меньше заниматься своими собственными. Постепенно государственное финансирование ухода за беспризорными детьми увеличится настолько, что у всех необеспеченных граждан появится весьма мощный стимул передать своих детей государству; вполне возможно, что повторится ситуация с образованием и в итоге так начнут поступать практически все, чей доход недотягивает до определенной планки.
Такая перемена будет иметь весьма широкомасштабные последствия. В отсутствие родительской ответственности браку больше не будет придаваться такое значение, и постепенно его упразднят среди тех классов, которые будут отдавать детей государству. В цивилизованных странах рождаемость при таких условиях, вероятно, будет не слишком высокой, и государству придется установить матерям выплаты в размере, достаточном для производства того числа граждан, которое оно считает желательным. Все это не такая уж отдаленная перспектива; она легко может осуществиться в Англии еще до конца двадцатого столетия.
Если все это случится еще при капиталистической системе и международной анархии, последствия, скорее всего, будут ужасны. Во-первых, произойдет глубокий раскол между пролетарским классом, где практически не будет ни родителей, ни детей, и обеспеченными людьми, которые сохранят систему семейственности и принцип наследования имущества. При воспитании пролетариев государство будет прививать им, как янычарам в Турции старых времен, страстную и воинственную верность. Женщинам внушат, что их долг – рожать много детей, чтобы не только уменьшить размер государственных выплат на ребенка, но и увеличить число солдат для убийства населения других стран. В отсутствие родительской пропаганды, смягчающей эффект пропаганды государства, в детях смогут взрастить сколь угодно яростную ксенофобию, чтобы они, став взрослыми, слепо сражались за своих господ. У тех, чье мнение не понравится правительству, будут в наказание отбирать детей и передавать их под опеку государственных учреждений.
Таким образом, вполне возможно, что одновременное влияние патриотизма и гуманного отношения к детям шаг за шагом приведет нас к созданию общества, фундаментально разделенного на две разные касты: высшая сохранит верность браку и семье, а низшая будет верна лишь государству. По военным соображениям государство с помощью пособий обеспечит высокую рождаемость среди пролетариев; гигиена и медицина обеспечат низкий уровень смертности. Следовательно, война станет единственным методом сдерживания мировой популяции, если не считать голод, которого страны постараются не допускать с помощью военных конфликтов. В этих обстоятельствах нас может ожидать эпоха междоусобных войн, сравнимая лишь со средневековыми набегами гуннов и монголов. Надеяться останется только на скорейшую победу какой-то одной страны или группы стран.
Если же орган всемирной центральной власти успеют учредить до того, результаты государственного попечения окажутся почти диаметрально противоположными. В этом случае центральная власть не допустит, чтобы в детях воспитывали воинственный патриотизм, и не позволит различным странам платить за увеличение численности населения сверх экономически необходимого. При отсутствии милитаристского давления дети, воспитывающиеся в государственных учреждениях, почти наверняка вырастут как физически, так и интеллектуально лучше развитыми, чем среднестатистический ребенок сегодня, и потому станет возможным весьма стремительный прогресс.
Но даже при условии существования центральной власти ее влияние будет фундаментально разным в зависимости от того, останется ли мир капиталистическим или же внедрит социализм. В первом варианте будет присутствовать то разделение каст, о котором мы говорили минутой ранее: верхняя каста сохранит семью, нижней государство заменит родителей. И по-прежнему будет необходимо воспитывать в низшей касте покорность, чтобы она не восстала против богачей. Для этого потребуется сохранять низкий уровень культуры и, возможно, богачи будут поощрять размножение черных, а не белых и не желтых пролетариев. Тогда белая раса постепенно превратится в немногочисленную аристократию, которую в конце концов сотрет с лица земли негритянское восстание.
Все это может звучать фантастически, если учитывать, что в большинстве стран с белым населением установлена демократическая система правления. И все же, по моим наблюдениям, несмотря на демократию, во всех этих странах школьная программа отвечает интересам богатых; учителей увольняют за коммунистические идеи, но за консерватизм – никогда. Не вижу причин ожидать, что в ближайшем будущем положение вещей изменится. И, исходя из приведенных выше причин, я полагаю, что, если наша цивилизация и дальше будет преследовать интересы богачей, она обречена. Я социалист именно потому, что не желаю гибели цивилизации.
Если все вышеописанное окажется верным, семейственность, скорее всего, вымрет во всех группах населения, за исключением привилегированного меньшинства. Следовательно, если привилегированное меньшинство перестанет существовать, можно ожидать, что она вымрет почти полностью. Биологически это кажется неизбежным. Семья – это институт, который служит для защиты детей в годы их беспомощности; у муравьев и пчел эту задачу берет на себя сообщество, поэтому у них нет семей. Так что и у людей, если дети окажутся в безопасности без защиты родителей, семейная жизнь постепенно исчезнет. Это приведет к кардинальным изменениям в эмоциональной жизни человека и фундаментальному отходу от искусства и литературы всех предыдущих эпох. Различия между разными людьми уменьшатся, поскольку родители больше не будут передавать детям свои странности. Половая любовь станет менее интересной и романтичной; вполне возможно, всю любовную поэзию начнут считать нелепой. Романтическим элементам человеческой природы придется искать другие способы удовлетворения, такие как искусство, наука, политика. (Для Дизраэли политика была романтическим приключением.) Я не могу не думать, что эмоциональная фактура жизни понесет тяжелую потерю; но любое увеличение безопасности влечет за собой подобную потерю. Пароходы менее романтичны, чем парусники; сборщики налогов – чем разбойники с большой дороги. Быть может, в конце концов безопасность станет утомительной, и люди поддадутся деструктивным импульсам просто от скуки. Но подобное развитие событий не поддается прогнозам.
Современная культура тяготеет и, пожалуй, в будущем продолжит тяготеть к науке, а не к искусству и литературе. Причина, конечно же, заключается в колоссальной практической пользе науки. В обществе существует мощная гуманитарная традиция, пришедшая к нам из эпохи Ренессанса и подкрепленная социальным престижем: «джентльмен» должен немного знать латынь, но ему вовсе не обязательно знать, из чего состоит паровой двигатель. Однако единственным последствием сохранения этой традиции, как правило, оказывается то, что от «джентльменов» меньше пользы, чем от других людей. Думаю, можно предположить, что уже в ближайшем будущем никто не сможет считаться образованным, если не разбирается хоть сколько-нибудь в естественных науках.