Бертран Рассел – Этика. Политика. Философия (страница 2)

И все же такие обстоятельные скептики, как Пифагор и Юм, никогда не пользовались особым влиянием; к ним прибегали разве что реакционеры, когда требовалось запугать народ и привести его к бездумному догматизму. По-настоящему могущественными противниками Платона и Гегеля были не скептики, а эмпирики: в одном случае – Демокрит, в другом – Локк. Оба ассоциировали эмпиризм с демократией и более или менее утилитарной этикой. В обоих случаях новая философия сумела произвести впечатление более благородной и глубокой, чем философия банального здравого смысла, которую она вытеснила. И в обоих случаях – во имя величайших целей – новая философия стала опорой несправедливости, жестокости и сопротивления прогрессу. В случае с Гегелем это прослеживается более или менее четко; в отношении Платона существует некий парадокс; впрочем, недавняя книга доктора К. Р. Поппера[2] блестяще разрешает последние сомнения.

Если верить Диогену Лаэртскому, Платон придерживался мнения, что все книги Демокрита следует сжечь. Желание это исполнилось до такой степени, что до нас не дошло ни единого сочинения Демокрита. Платон вообще не упоминал о нем в своих диалогах, Аристотель дал лишь некое представление о его взглядах, Эпикур его опошлил, а Лукреций переложил учение Эпикура на стихи. Благодаря счастливой случайности творчество Лукреция сохранилось. Восстановить Демокрита по противоречивым постулатам Аристотеля и поэзии Лукреция нелегко – все равно что пытаться восстановить Платона по опровержениям его идей Локком и стихотворению «Однажды в полночь вечность видел я…» Генри Воэна. Однако для того, чтобы объяснить и осудить ненависть Платона, этого вполне достаточно.

Демокрит (вместе с Левкиппом) знаменит главным образом как основатель атомизма, который он отстаивал, несмотря на протесты метафизиков, повторенные их последователями – вплоть до Декарта и Лейбница. Впрочем, атомизм составлял лишь часть его общей философии: он был материалистом, детерминистом, свободным мыслителем, прагматиком, не любившим сильные эмоции и убежденно верившим в эволюцию – как астрономическую, так и биологическую.

Подобно людям, разделявшим схожие взгляды в XVIII веке, Демокрит был рьяным демократом. «Бедность и демократия, – говорит он, – куда предпочтительнее того, что зовется процветанием под властью деспота, так же как свобода предпочтительнее рабства». Он был современником Сократа и проживал в одном городе с Протагором; расцвет его пришелся на ранние годы Пелопоннесской войны, до конца которой он, скорее всего, не дожил. Война, охватившая всю Элладу, по сути, сводилась к конфликту между демократией и олигархией. Спарта отстаивала олигархию, равно как родные и друзья Платона, оказавшиеся таким образом предателями. Считается, что их предательство внесло свою лепту в поражение Афин. После того поражения Платон занялся восхвалением победителей, описав утопию, главные черты которой навеяны конституцией Спарты. Ослепленные его недюжинным литературным талантом, либералы проглядели реакционные наклонности Платона, зато его более поздние апостолы, Ленин и Гитлер, сделали их практическим руководством[3].

Тот факт, что политические аспекты платоновского «Государства» до сих пор восхищают вполне достойных людей, является, пожалуй, самым поразительным примером литературного снобизма в истории. Давайте рассмотрим несколько постулатов этого тоталитарного трактата.

Главная цель образования, которой подчинено все остальное, – воспитать мужество в сражении. Для ее достижения необходимо введение строжайшей цензуры сказок и историй, которые матери и няньки рассказывают детям на ночь; Гомера следует запретить, потому что этот исписавшийся стихоплет порочит героев и насмехается над богами; драмы запретить, потому что в них присутствуют злодеи и женщины; музыку разрешить строго определенного типа, что в наше время соответствовало бы патриотической песне «Правь, Британия!» и «Маршу британских гренадеров». Власть должна принадлежать кучке олигархов, практикующих мошенничество и обман – подтасовку в жеребьевке в евгенических целях и тщательно проработанную ложь, убеждающую население в биологической разнице между высшим и низшим классами. И наконец, для детей, рожденных вне правительственного отбора по жеребьевке, должно быть учреждено массовое детоубийство.

Счастливы ли граждане такого государства, значения не имеет, говорят нам, так как величие проявляется в целом, а не в отдельных его составляющих. Платоновский полис – копия вечного города на небесах; возможно, на небесах такое существование и будет нам в радость, а то, что оно не устраивает нас здесь, на земле… Ну что ж, тем хуже для нас.

Убедительность такой системы является результатом аристократических предрассудков, помноженных на «божественную философию»; без последней гнусность системы была бы очевидной. Красноречие по поводу добра и незыблемости убаюкивает читателя, внушает ему уверенность в том, что править надлежит мудрым и что их главным стремлением должно быть сохранение статус-кво, подобно идеальному царству на небесах. Любой человек твердых политических убеждений – а древние греки славились горячностью в политике – понимает, что «добро» означает представителей собственной партии и что, если им удастся утвердить желаемую конституцию, дальнейших изменений не потребуется. Вот как рассуждал Платон, но, окутав свои мысли метафизическим туманом, он придал им безличный и объективный вид, который потом веками дурачил мир.

Идеал статического совершенства, унаследованный от Парменида и воплощенный Платоном в его теории, нынче широко признается неприемлемым для человеческого общества. Человек – зверь неугомонный, он не станет, подобно удаву, наедаться раз в месяц и спать все оставшееся время. Человеку для счастья мало просто получать удовольствие – ему необходимы и надежды, собственное дело и изменения. Говоря словами Гоббса, «счастье не в том, чтобы преуспеть, а в самом преуспевании»[4]. У современных философов идеал нескончаемого и неизменного блаженства вытеснен идеей развития – упорядоченным движением к цели, которой никогда не достичь или которой – во всяком случае, в момент написания – еще никто не достиг. Трансформация перспективы является частью замены статики динамикой, которая берет начало от Галилея и с тех пор оказывает всевозрастающее влияние на современное мышление, будь то в науке или политике.

Изменение – это вовсе не то же самое, что прогресс. «Изменение» – понятие научное, «прогресс» – этическое; изменение всегда несомненно, тогда как прогресс – вопрос спорный. Рассмотрим сначала, что под изменением понимают в науке.

Вслед за Аристотелем и вплоть до Галилея астрономы полагали, что все в космосе дальше Луны неизменно и нетленно. После Лапласа ни один уважающий себя астроном так больше не считал. Туманности, звезды и планеты, как теперь выяснилось, формировались постепенно. Некоторые звезды (например, спутник Сириуса) уже «мертвы», то есть в определенный момент пережили катаклизм, в результате которого утратили значительную часть излучаемого ими света и тепла. Наша планета, к которой философы склонны проявлять повышенный узконаправленный интерес, когда-то была слишком горячей для жизни, а однажды станет слишком холодной. Миллиарды лет Земля производила лишь безобидных трилобитов и бабочек, пока эволюция не прогрессировала настолько, что на свет появились нероны, чингисханы и гитлеры. К счастью, кошмар этот проходящий: со временем Земля вновь придет в состояние, неспособное поддерживать жизнь, а покой восстановится.

Такое бессмысленное болтание туда-сюда, вполне устраивающее ученых, разумеется, не могло удовлетворить философов. Они взялись вывести формулу прогресса, доказывающую, что мир постепенно и неукоснительно улучшается. Рецепт такого типа философии прост: сначала философ решает, что ему в существующем мире нравится, а что – нет. Затем он – посредством тщательного отбора фактов – убеждает себя, что Вселенная подчиняется общему закону, приводящему к увеличению того, что его радует, и уменьшению того, что ему неприятно. После этого он формирует собственный закон развития мироздания и обращается к публике с такими словами: «Миру суждено развиваться так, как говорю я, поэтому тот, кто желает перейти на сторону победителей, а не вести бесплодную войну с неизбежностью, присоединится к моей партии». Несогласных с ним клеймят как нефилософских, ненаучных и устаревших, а те, кто с ним соглашается, уверены в победе, ведь Вселенная – на их стороне. При этом сторона победителей по малопонятным причинам объявляется также стороной добродетели.

Первым, кто всесторонне обосновал такой взгляд на мир, был Гегель. Философия у него настолько несуразная, что, казалось бы, ни один разумный человек не воспримет ее серьезно. Отнюдь! Гегель нагородил вокруг столько мути, что люди приняли его учение за глубокомыслие. Если объяснить все на пальцах, абсурдность его философии становится очевидной. И хотя я не намерен его высмеивать, гегельянцы наверняка сочтут мое объяснение карикатурой.

В общих чертах философия Гегеля сводится к следующему. Объективная реальность безвременна, как у Парменида и Платона, но существует еще и условная реальность, состоящая из привычного нам мира во времени и в пространстве. Характер объективной реальности можно определить посредством одной лишь логики, поскольку есть единственно возможная форма реальности, которая не противоречит самой себе. Гегель называет ее абсолютной идеей и определяет следующим образом: «Идея как единство субъективной и объективной идеи есть понятие идеи, для которого идея как таковая есть предмет – объект, объемлющий собой все определения»[5]. Как мне не претит осквернять кристальную ясность этого определения, все же замечу, что то же самое можно выразить так: «Абсолютная идея – это чистая мысль, мыслящая о чистой мысли». Гегель уже доказал, к своему удовлетворению, что вся реальность есть мысль, из чего следует, что мысль не может думать ни о чем, кроме мысли, так как больше думать не о чем.