Бертольд Брехт – Стихотворения. Рассказы. Пьесы (страница 238)

Крестьянка. А если они войдут сюда?

Груше. Не отдавай им его. Скажи, что это твой ребенок.

Крестьянка. Ладно.

Груше. Они проткнут его копьем, если ты отдашь его им.

Крестьянка. А если они потребуют? У меня вся выручка за урожай в доме.

Груше. Если ты отдашь им его, они проткнут его копьем, здесь же, у тебя в комнате. Скажи, что это твой ребенок.

Крестьянка. Ладно. А если они не поверят?

Груше. Поверят, если скажешь твердо.

Крестьянка. Они сожгут дом, у нас не будет крыши над головой.

Груше. Потому и говори, что он твой. Его зовут Михаил. Нет, этого мне не нужно было тебе говорить.

Крестьянка утвердительно кивает.

Не кивай так головой. И не дрожи, а то они заметят.

Крестьянка. Ладно.

Груше. Все «ладно» да «ладно», хватит уж, не могу больше слышать. (Трясет ее.) А у тебя своих нет?

Крестьянка (бормочет). На войне.

Груше. Тогда, может, он и сам теперь латник. Так что же, он должен протыкать копьем детей? Уж ты бы его сразу посадила на место. «Перестань размахивать копьем в моем доме, не для того я тебя растила. Вымой шею, прежде чем говорить с матерью».

Крестьянка. Это верно, у меня бы он не посмел.

Груше. Обещай, что выдашь ребенка за своего.

Крестьянка. Ладно.

Груше. Вот они идут.

Стук в дверь. Женщины не отвечают. Входят латники. Крестьянка низко кланяется.

Ефрейтор. Вот она. Что я тебе говорил? У меня нюх хороший, я сразу чую, что к чему. У меня к тебе вопрос, девица. Почему ты от меня убежала? Что мне, по-твоему, было от тебя нужно? Готов побиться об заклад, у тебя были нечистые мысли. Признавайся!

Груше (в то время как крестьянка непрерывно кланяется). Я вспомнила, что оставила молоко на огне.

Ефрейтор. А я думал, тебе показалось, что я посмотрел на тебя нечистым взглядом. Как будто у меня какие-то намерения на твой счет. Такой плотский взгляд, понимаешь?

Груше. Я этого не заметила.

Ефрейтор. Но ведь могло же так быть, правда? Это ты должна признать. Ведь мог же я оказаться свиньей. Я с тобой говорю откровенно, кое-что мне могло бы взбрести на ум, если бы мы были наедине. (Крестьянке.) У тебя нет дел во дворе? Скажем, покормить кур?

Крестьянка (внезапно падает на колени). Господин солдат, я ничего не знала. Не жгите, оставьте мне крышу над головой!

Ефрейтор. О чем ты говоришь?

Крестьянка. Я ни при чем, господин солдат. Она положила его перед дверью, клянусь.

Ефрейтор (замечает ребенка, свистит). А, да там что-то такое лежит в корзинке. Дубина, я уже чую тысячу пиастров. Уведи старуху и подержи ее, придется мне, видимо, снять допрос.

Крестьянка беспрекословно выходит в сопровождении латника.

Так вот, значит, ребенок, которого я от тебя добивался. (Подходит к корзинке.)

Груше. Господин офицер, это мой ребенок, это не тот, которого вы ищете.

Ефрейтор. Надо взглянуть. (Склоняется над корзинкой.)

Груше (в отчаянии озирается). Он мой, он мой!

Ефрейтор. Тонкие пеленочки.

Груше бросается к ефрейтору, чтобы оттащить его от корзинки. Он отшвыривает девушку и снова склоняется над ребенком. Груше в отчаянии озирается, взгляд ее падает на большое полено, она хватает полено, заносит сзади над ефрейтором и ударяет его по голове. Ефрейтор падает. Груше быстро хватает ребенка и убегает.

Певец.

И, убегая от латников, После двадцатидвухдневного странствия У подножия ледника Янга-Тау Груше Вахнадзе усыновила ребенка.

Музыканты.

Беспомощная беспомощного усыновила.

Груше сидит на корточках у полузамерзшего ручья, черпает горстью воду для ребенка.

Груше.

Не дают мне от тебя Люди отступиться. Я с тобою, мальчик мой, И тебе придется мной Удовлетвориться. Шла я слишком нелегко, Слишком трудно было Добывать мне молоко, Чтоб тебя, сынок, Я не полюбила. Брошу тонкое белье, Заверну в лохмотья. Ледниковою водой Окрещу, умою.  (Что поделать, милый.)

(Сняв с ребенка дорогую одежду, заворачивает его в тряпье.)

Певец.

Когда Груше Вахнадзе, убегая от латников, Подошла к мостику, что ведет к деревням восточного склона,