Бернгард Гржимек – Серенгети не должен умереть (страница 74)

В «книге для гостей», в которой расписываются все ученые, посетившие сию обитель, я обнаружил, что являюсь первым «нефранцузом», попавшим в этот рай для исследователя.

Дом был расположен на склоне горы. С террасы просматривалась обширная долина, и, лежа в кресле, можно было любоваться величественными вершинами гор Нимба. Сразу же за домом начинался девственный лес. После обеда мы побродили по нему пару часов, а когда под вечер вернулись домой — о чудо! Я схватил Михаэля за руку:

— Слушай! Это кричат шимпанзе!

Наши сердца забились учащенно. Характерный крик доносился издалека, с облесенных склонов гор. Мы внезапно почувствовали себя так, словно мы снова дома, в нашем Франкфуртском зоопарке; до того знакомы и привычны были для нас эти звуки — переругивание и верещание обезьян. Ведь нам так часто и подолгу приходилось жить с этими существами под одной крышей! Достаточно вспомнить малютку Улу или Ова и Бамбу, которых мы взяли к себе в дом из разбомбленного Берлинского зоопарка и которые на целый год сделались членами нашей семьи. А сколько их потом было еще, этих маленьких и подростковых шимпанзе, находивших в нашей квартире приют, уход и ласку. Поэтому каждый звук, долетавший до нас из горных лесов, так ясно различимый в чистом прозрачном воздухе, был нам понятен и близок. Удастся ли увидеть их здесь?

Меня манила вершина высокой горы причудливой формы, находившейся, казалось, в непосредственной близи от дома: вот только протяни руку — и дотронешься до нее. Но это лишь казалось. По склонам горы карабкался вверх девственный лес, но до самой вершины он не добирался: там было голо и пустынно. Вершина имела округлую форму, лишь с одной стороны высились скалы в виде остроконечного шпиля. Гора поросла травой. Я оценил ее высоту примерно в 800 метров и решил совершить на нее восхождение.

На следующее утро черный управляющий дал нам нескольких провожатых в качестве носильщиков, из которых ни один, к сожалению, не говорил по-французски. Но зато проводником, принимая нас, как все здесь, за американцев, он отправил с нами человека, прибывшего сюда издалека, из английской колонии Золотой Берег. «Чужак» этот говорил немного по-английски и гордо сообщил нам, что, состоя на службе в английских войсках, «помогал защищать Европу от Германии». Однако вскоре выяснилось, что во время этой «защиты» он не выезжал из Африки, и велико было его удивление, когда спустя несколько дней я доверительно сообщил ему, что мы, между прочим, немцы… Но он не слишком смутился, у него были свои заботы: год назад он женился одновременно на двух женах, но ни одна из них до сих пор не забеременела. И он очень опасался, как бы они, если дело и дальше пойдет таким образом, от него не сбежали…

Мы пересекли степь, а затем, зайдя в лес, стали секачами прорубаться сквозь чащобу, поднимаясь все выше и выше по склону горы. В то время как на открытых пространствах горных склонов всегда дул легкий ветерок, здесь, в лесных дебрях, царила удушливая влажность. Мы карабкались вверх по отвесному склону, а ноги скользили и разъезжались в сырой гниющей листве. То и дело я вынужден был цепляться за деревья и лианы, чтобы не упасть. Больше всего меня беспокоило, как бы носильщики не поскользнулись и не выронили нашу ценную аппаратуру. Но они были ловчее меня, а через пару сотен метров лес уже кончился, уступив место высокому, по грудь, травостою.

Еще несколько усилий, и мы преодолели и это препятствие. Перед нами вырос головокружительный подъем «шпиля», заросший короткой жесткой травой. Наши спутники, не мешкая ни минуты, пошли на штурм этой вершины. Там, где склон становился почти отвесным, нам приходилось ползти на четвереньках. К этому прибавьте еще солнце, которое нестерпимо пекло…

Каждый раз, когда я видел перед собой острый пик и воображал, что мы уже добрались до вершины горы, оказывалось, что это всего лишь уступ и за ним высится следующий, еще более высокий. Я проклинал в душе свое дурацкое тщеславие, заставившее меня подняться на эту чертову гору, и охотнее всего повернул бы назад, но мне было неудобно опозориться перед своими африканскими спутниками. Нет уж, делать нечего — надо лезть дальше. Единственное, что меня утешало, это то, что за вершину горы зацепилось пышное облако и висело на ней, словно флаг. Так что нам хоть не все время приходилось печься под прямыми лучами безжалостного солнца.

Но какой же прекрасный вид открылся нашим глазам, когда мы наконец, пыхтя и обливаясь потом, добрались до самой вершины! Отсюда, сверху, просматривались одновременно и горные цепи Либерии, и Берег Слоновой Кости, и Французская Гвинея. Мы стояли и любовались этим невиданным зрелищем, обругиваемые парой гнездящихся здесь соколов, которые взволнованно описывали круги над нашими головами…

Когда я вижу привольные дикие местности, у меня всегда становится тревожно на сердце: как все это будет выглядеть через каких-нибудь пятьдесят лет? Ведь с каждым часом, и днем и ночью, на земном шаре становится на двенадцать тысяч человек больше!

Спуск был еще страшнее подъема. Я съезжал иногда сидя, чтобы не свалиться с обрыва. А рубашка на мне так взмокла, что хоть выжимай. Перед тем как зайти в лес, я решил ее просто снять. Однако это мало чем улучшило мое положение, потому что в тот же момент на меня напал целый рой крылатых термитов.

По скользкой лесной подстилке идти вниз было еще труднее, чем вверх, — никакого упора ногам. Тогда я придумал такой способ: я нацеливался на какое-нибудь тонкое деревце (без колючек на стволе!), растущее метрах в десяти ниже по склону, и несколькими громадными прыжками добегал до него, хватался рукой за ствол и с разбегу делал полный оборот вокруг. И все это, заметьте, при температуре, превышающей 40 градусов, и влажности воздуха свыше 80 процентов!

Внезапно африканец, говорящий по-английски, остановился. Он увидел кучку помета.

— Big black baboons! — выкрикнул он. — Большие черные павианы!

Но я уже привык к тому, что он всех обезьян подряд называл павианами, в то время как наши другие черные провожатые хотя бы знали французское слово «шимпанзе». Находка действительно оказалась пометом шимпанзе, страшно похожим на человеческий кал, причем человека, съевшего предварительно два фунта вишен с косточками. Он состоял почти из одних только плодовых косточек, размером заметно превышающих вишневые. Я выбрал несколько штук из них, завернул в листья и обещал вознаграждение тому, кто найдет мне плоды, которым они принадлежат.

Мы принялись дальше обшаривать лес и наткнулись на самые настоящие туннели-проходы, ведущие сквозь чащобу, однако высотой лишь в полметра. Такая высота вполне устраивает шимпанзе, потому что они ведь передвигаются на четвереньках.

Это был торжественный для нас момент: мы обнаружили первые следы свободноживущих шимпанзе! Я назначил еще большее вознаграждение тому, кто покажет мне их «спальные гнезда». Дальше мы стали продвигаться значительно тише, в надежде увидеть обезьян. Но в тот момент мы еще и понятия не имели о том, сколько это нам будет стоить трудов — увидеть диких шимпанзе на их родине…

Когда мы пересекали ручей, африканцы ловко свернули из больших листьев кульки, зачерпнули ими воду и стали жадно пить. Хотя меня и предупреждали о том, чтобы не пить здесь неотфильтрованную воду, однако я был не в силах преодолеть адскую жажду. Так что мы тоже свернули себе по кульку из листьев и пили воду, правда из предосторожности заглотав вслед несколько таблеток резулфона.

Когда мы поздно вечером явились домой, я первым делом попросил нашего боя вылить мне на голову несколько ведер воды. Но от напряжения этого дня у меня к ночи поднялась температура, и я лег спать, завернувшись в четыре шерстяных одеяла. А с гор, как бы в насмешку, доносились громкие крики шимпанзе.

В бумагах лаборатории мы несколько дней спустя обнаружили нарисованную от руки карту заповедника и из нее узнали, что возвышенность, на которую мы совершали свое восхождение, достигает более 1800 метров и что это самая высокая гора двух колоний. Я не встречал потом ни одного белого, который когда-либо побывал там, наверху, и страшно гордился своим достижением. Но, по правде говоря, знай я заранее, какова ее высота, я бы, пожалуй, лучше остался внизу…

Все последующие дни мы гонялись за обезьянами. Светало между половиной седьмого и семью, и точно в эти же часы вечером темнело. Человекообразные обезьяны поднимали свой галдеж иногда еще в предрассветных сумерках, чаще же всего в момент восхода солнца, устраивая свою обычную перекличку. Так они переговаривались между собой от одного до двух часов, причем довольно громко. Затихала эта «беседа» примерно к 11 часам. Затем в течение дня только изредка можно было услышать короткий зов, и снова все замолкало. А с четырех или пяти часов снова поднималась возня, скандал и крик: по-видимому, они ссорились между собой за лучшие спальные места. Я в течение десяти дней вел записи их «разговоров».

Целыми днями мы карабкались по горным склонам в бесплодных поисках обезьян. Неоднократно мы находили их следы, помет, надкусанные ими плоды. Иногда это были коричневатые, покрытые пушком круглые, размером с абрикос, фрукты с белым сладковатым соком внутри, а иногда ярко-красные луковицеподобные наросты, встречающиеся на воздушных корнях длинных лиан; внутри их содержалась кисловатая кашица со множеством мелких черных зернышек. Африканцы приносили мне и синие, напоминающие сливы плоды, содержащие те самые косточки, которые мы так часто находили в помете шимпанзе. На вкус эти плоды напоминали нашу европейскую дикую сливу, однако не такую терпкую — от них не стягивало так нестерпимо рот, как от нашей. А вообще-то все, что ели шимпанзе, нравилось и нам. Когда мы потом, значительно позже, как-то выслеживали в лесу слонов, мы поняли, как важно иногда бывает уметь отличать эти съедобные плоды…