Бернгард Гржимек – Они принадлежат всем. Для диких животных места нет (страница 10)

Ho может статься, что к моменту выхода в свет этой книги их уже не было в живых. Потому что ровно через год после того, как я посетил де Лейна, он был убит очередью из автомата.

Это второй европеец, которому пришлось расстаться с жизнью во имя сохранения африканских национальных парков. Первым был Михаэль, а Гюи де Лейн умер ровно три года спустя, 10 января 1962 года.

Жаку Верхарену повезло больше.

Спустя несколько месяцев после того, как я вернулся во Франкфурт, однажды вечером зазвонил телефон. Какой-то господин из Каира сообщил мне о том, что завтра утром мне собираются нанести визит два министра правительства Гизенги, преемника убитого Лумумбы. Я не совсем представлял себе, что им может быть от меня нужно.

Когда на другое утро ко мне пришли министр Марсель Бизукиро и префект полиции из Букаву, я первым делом осведомился у них, жив ли Жан Мирухо, прежний президент провинции Киву. Они заверили меня, что с ним все в порядке. Действительно, выяснилось, что за это время он снова стал в чести и даже получил пост министра.

Полицейский чиновник строен, с живыми, умными глазами. Бизукиро же степенный и рассудительный. Дело в том, что его правительство намерено сохранить в подвластной им области оба национальных парка (и Гарамба, и Киву). Они хорошо понимают, что доверчивые дикие животные могут привлечь в их страну толпы туристов. Животный мир их национальных парков не только достояние конголезского народа, но и всего человечества. Они готовы продолжать дело охраны природы, сохранить парки как культурное богатство всех народов. Носороги тоже принадлежат всем.

Я был несказанно удивлен и рад услышать такие речи из уст африканских политических деятелей. Мы всегда опасались, что слишком поздно начали пропагандировать эти истины и новые африканские властители скорей будут прислушиваться к мнению тех европейцев, которые нас высмеивают и оспаривают у нас право считать зебр и слонов таким же ценным культурным достоянием всего человечества, как Акрополь и Лувр. Чьему же примеру последуют новые африканские вожди — тех деятелей из Европы и Соединенных Штатов, которые считают, что слонов надо безжалостно отстреливать, или нашему, кучки невлиятельных энтузиастов в национальных парках?

Во всяком случае, новые африканские правительства настроены наилучшим для нас образом. Не знаю, что их склонило к этому — действительно ли любовь к слонам и горным гориллам, но это и не важно.

Меня тронуло и другое — письмо из Африки, написанное по-французски. Один из министров правительства Гизенги дал его уезжающему в отпуск в Европу бельгийскому администратору Гарамба-парка. «Мы благодарны Вам за то, что Вы не сбежали, подобно другим бельгийским чиновникам, а остались работать в национальном парке, помогая нам своими большими знаниями и опытом, продолжая служить этой важной этической проблеме независимо от перемены власти. Нам известно, что Вам в это время приходилось испытывать лишения, что некоторые неразумные люди жестоко с Вами обходились. Но Вы, безусловно, сказали себе: „Прости им, ведь они не ведают, что творят“».

Оба министра, сидящие в моем кабинете, мыслят так же. Они попросили меня пропагандировать в Германии и вообще в Европе туристские поездки в Киву-парк. Без посетителей он не сможет долго продержаться. Я им разъяснил, что сейчас при всем желании никого не уговоришь ехать в Конго. Многие отказались даже от своих поездок в Западную Африку и Кению, потому что путают Конго со странами, отделенными от него многими тысячами километров.

Ho важнее другое. В одном лишь Киву-парке четыреста лесников и рабочих уже в течение трех месяцев не получают жалованья. В этом сейчас основная опасность, потому что нужда может заставить этих несчастных людей начать стрелять животных в собственном Национальном парке.

«He могли Вы вы каким-нибудь образом здесь, в Германии, достать денег, чтобы заплатить им хотя бы за пару месяцев? Наши кассы пустуют».

Об этом я уже знал и поэтому сказал, что, если мне удастся раздобыть денег, я не стану посылать их в министерство в Стэнливиле, а непосредственно сам расплачусь в Рвинди с лесниками. У моих гостей были с собой правительственные бланки, и мы заключили торжественное соглашение, своего рода государственный договор между директором зоопарка и африканским правительством. В случае моего приезда мне обещали предоставить машину и вооруженную охрану.

Я разослал телеграммы по всему свету, с кем мог, соединялся по телефону. В конце концов, африканцы ведь доказали, что они полны решимости и желания сохранить свои национальные парки. Африканские животные должны еще достаться нашим детям и внукам, они принадлежат всему человечеству. Это касается не одних конголезцев, а всех и каждого! Поэтому в тот момент, когда в Конго наступили временные трудности, народы других стран тоже должны позаботиться о диких животных Африки. Но отклика на мой призыв не последовало.

С большим трудом нашему Зоологическому обществу удалось наконец собрать средства на оплату жалованья персоналу Национального парка Киву за несколько месяцев. Мы быстро обменяли марки на конголезские франки, а доктор Верхарен приехал за ними во Франкфурт и собственноручно доставил в Киву-парк. Потом в течение нескольких недель я ничего о нем не слышал. Но вот в один прекрасный день пришла открытка от незнакомого мне европейца из Киву. Он спрашивал, известно ли мне, что Верхарен и Мбуранумве (африканский директор Киву-парка) взяты в плен и избиты солдатами близлежащей воинской части за то, что они якобы «продали Национальный парк европейцам».

Я немедленно послал длинную французскую телеграмму господину Марселю Бизукиро в Леопольдвиль. Мне ответили, что деньги персоналу парка выплачены. Доктора же Верхарена и Анисэ Мбуранумве я тем временем уже снова успел встретить в Африке.

Что будет дальше с Киву-парком, а также с другими национальными парками в Конго, никто не может знать, потому что никак нельзя предсказать развитие происходящих там политических событий. Во всяком случае, африканцы показали, что у них есть желание и способности охранять диких животных своей родины в заповедниках.

О бегемотах и змеешейках

«Когда нильский бегемот испытывает какой-либо недуг, он идет туда, где растут остатки скошенного камыша, и трется о них до тех пор, пока не перережет себе вену и не выпустит лишнюю кровь. После такого кровопускания он обмазывает кожу илом, и рана заживает. Внешне он напоминает лошадь, копыта у него раздвоенные, хвост крючком, клыки как у кабана, а на шее грива. Кожа его уязвима только в воде, во время купания. Питается он злаками, а в поля ходит задом наперед, чтобы создать впечатление, что он будто бы только что оттуда вышел».

В этом описании бегемотов, сделанном великим художником и скульптором, содержится сразу пять грубых ошибок. Бегемоты никогда сами себе не делают кровопускания, они не относятся к парнокопытным, и гривы на шее у них тоже нет. Кожа их в воде не размягчается, потому что она покрыта слоем маслянистой слизи. Бегемоты действительно ходят пастись на поля, но они не так хитры, чтобы уходить задом наперед. Да, строго говоря, и само их название, которое бытует и по сей день, шестая ошибка. Бегемоты^[7] лошадям не больше сродни, чем, скажем, волки. Скорее, они относятся к очень дальней родне свиней.

Название «нильский бегемот» еще менее правомочно, так как раньше они обитали во всех реках Африки, а во многих из них встречаются и по сей день. Бегемоты, когда-то заселявшие Нил до самого устья, теперь на территории Египта и северной части Судана давно истреблены.

Еще одну сказку породил пот бегемотов. Так как он красноватого цвета и собирается каплями, то решили, что бегемоты «потеют кровью».

Мы не можем сетовать на Леонардо за его заблуждения, потому что у него тогда не было возможности увидеть живого бегемота. Co времен древних римлян, когда бегемотов и других диких животных закалывали на аренах или держали в частных зоопарках, и до середины прошлого столетия бегемоты в Европе не появлялись.

Первый бегемот, который был привезен в Европу после такого длительного перерыва, прожил в зоопарке целых тридцать шесть лет. Но это, между прочим, еще не предел их долголетия. В Зоопарке Бронкса в Нью-Йорке Петр Великий прожил с 13 июля 1903 года до 1 февраля 1953 года, то есть сорок девять с половиной лет. Бетси II в Амстердамском зоосаде дожила до сорока одного года и девяти месяцев.

Когда в Познаньском зоопарке на сорок седьмом году жизни «ушел в лучший мир» бегемот Бонго, ветеринары обнаружили в его желудке… гранату. Кроме того, там же нашли большой кусок кожи от почтовой сумки, почти три килограмма камней, больше ста польских монет, револьверную пулю, проволоку и другие несъедобные предметы. Как-никак Бонго пришлось пережить две войны и различные политические пертурбации. Но умер он отнюдь не от желудочных недомоганий, а от заражения крови. Все же такие случаи показывают, насколько необходимо строжайшим образом запрещать публике кормить животных.

Возможно, в зоопарках бегемоты живут несколько дольше, чем на воле, потому что здесь они в том возрасте, когда у них начинают появляться старческие недуги, защищены от соперников и хищных животных. Пределом их жизни нужно считать, во всяком случае, полстолетия.