Бернард Вербер – Смех Циклопа (страница 24)
– Солидный возраст для юмориста. Ты начал молодым, в двадцать. Семнадцатилетняя карьера. Ты уже юморист в летах, твое поколение вкусило славы, но теперь вас теснит молодежь.
– Уговорили, восемьдесят процентов выручки вам, двадцать мне. Сами знаете, я делаю качественный продукт. Публика тоже в курсе.
– Брось, Себастьян. Чтобы приманить публику, одних бесплатных билетов мало. Я не открою тебе Америку: в наши дни успех зависит от телевидения.
– Но качество моего…
– Сначала телик, качество потом.
Себастьян Долин – красавец-мужчина, спортивный, с волевым подбородком. Директор «Дыры мира», наоборот, толстяк с замашками бюрократа в сером костюме, желтом галстуке и дорогих часах. Разговаривая, он разглядывает носки своих надраенных ботинок.
– Девяносто процентов! – хватается за последнюю соломинку юморист.
– Театр – как булочная: здесь важен оборот. Что толку предлагать самые лучшие круассаны, если нет покупателей? Раз так, остается только сунуть ключ под дверь или уйти в закат. Пойми меня правильно, Себ, мне очень нравится то, что ты делаешь, здесь не о чем говорить. Я самый преданный твой зритель. Но я не меценат, не министр культуры, я просто накопил денег и купил зал. Я в долгах. У меня и так беда с балбесом, выступающим внизу, я не могу себе позволить рисковать.
– Поставьте себя на мое место.
– На него приходят девяносто простофиль, и они разочарованы. От тебя ушли окрыленными пятеро. Арифметика говорит в его пользу. Касса – вот мерило успеха. Для меня это лучший показатель. Ты скорее всего самый остроумный и самый талантливый из всех, кто выступал в этом театре, но люди этого не знают. А почему? Потому что у тебя нет прессы. А молва – это слишком долго. Пойми меня. Я возьму комика Бельгадо.
– Алена Бельгадо? У него все шутки про пинки в задницу.
– Возможно, зато он нравится молодежи, его показывают по главным телеканалам. Наверное, штука в том, что пинки в задницу – греховная тема. Ты бы мотал на ус. Шутил бы более греховно, что ли.
– Как насчет некрофилии? Совокупление с трупами для вас достаточно греховно?
– Почему бы нет? Я серьезно, Себ, пора сбросить маску, наскандалить, не бояться шокировать. Юмор должен тревожить. Пинки в задницу – это просто, но ниша занята, на этой площадке царит Ален.
Себ глубоко вздыхает.
– В общем, так: только не выгоняйте, позвольте играть. Сто процентов выручки ваши.
Расчувствовавшийся директор кладет руку ему на плечо.
– Это было бы непрофессионально. Ты и так сидишь без гроша. Я не могу допустить, чтобы ты работал бесплатно, ты же не собака!
– Это мой сознательный выбор. Я слишком люблю сцену, чтобы бросить это ремесло.
– Меня совесть замучает. Негоже разорять бедных талантливых комиков.
– Как будто нравственнее выпускать на сцену богатых бездарностей! Сами знаете, кто такой Ален Бельгадо: сынок производителя сахарной свеклы, от безделья занявшийся стенд-апом. В телевизор он пролез благодаря папаше, скупающему рекламное время.
– Не надо злобствовать. К чему эта ругань в адрес коллег? Ты забываешь одно: только когда ты попадешь на телеэкран, ты – не хочу тебя обижать – станешь нормальным человеком.
Юмориста перекашивает: для человека его профессии это худшее оскорбление.
– Остынь, Себ, послушай дружеского совета: в твоем случае желание продолжать карьеру – это проявление болезненного упрямства.
Лукреция Немрод, сидящая в тени, в последнем ряду, боится шелохнуться, чтобы не пропустить ни одного слова.
Себастьян Долин хочет что-то ответить, уже открывает рот, но потом машет рукой и, тяжело шагая, уходит.
Лукреция незаметно юркает за ним следом.
Себастьян Долин толкает дверь ближайшего кафе, здоровается с несколькими посетителями, садится за стойку и просит водки.
Хозяин кафе радушно его приветствует, но его ответ – как холодный душ:
– Мне очень жаль, Себастьян, но я больше не могу тебя обслуживать. Ты уже задолжал мне больше тысячи евро.
Он тычет пальцем в висящий над бутылками лозунг:
«МЫ ДОРОЖИМ НАШИМИ ДРУЗЬЯМИ, ПОЭТОМУ НЕ ОТПУСКАЕМ В КРЕДИТ».
– У меня был тяжелый день. Одну рюмку! Я дам тебе бесплатные места на мое следующее шоу.
– Я уже ходил на твое шоу с сыном, ему не понравилось.
– Ему всего три года! Он все время плакал и всем мешал.
Но хозяин кафе неумолим.
– Комическое представление не должно расстраивать детей до слез. Ты бы задумался, что ты делаешь не так, Себ.
Хозяин кафе смотрит на него с укоризной, потом в нем просыпается совесть, он тянется за бутылкой водки и наливает полную рюмку.
– Это в последний раз.
Через час шатающийся Себастьян Долин покидает закрывающееся заведение. Хозяин не сдержал свое обещание.
Комик приваливается к тумбе с афишами, потом сползает по ней на тротуар. Помочь ему встать некому, и он распластывается, как беспозвоночное.
Молодой человек в кепке делает вид, что хочет его поднять, но вместо этого запускает руку ему в карман и похищает кошелек.
Лукреция Немрод, видевшая издали эту сцену, преследует вора, хватает его и наносит удар в печень. Пока он корчится на земле и хватает ртом воздух, она завладевает кошельком, чтобы вернуть хозяину, боящемуся отцепиться от фонаря.
Себастьян Долин открывает один глаз и вместо благодарности бормочет:
– Все равно он пустой.
Она помогает ему идти. Он опирается на ее плечо, возвышаясь над ней, как готовая рухнуть каланча.
– Я была на вашем выступлении, а потом слышала ваш разговор с директором зала. Я журналистка и…
Он отталкивает ее, чуть не падает, но умудряется сохранить более-менее вертикальное положение.
– Не лезьте не в свое дело! Оставьте меня в покое! Обойдусь без вашей жалости!
Лукреция делает вывод, что ключик «признание» здесь не подходит.
– Можно пригласить вас на рюмочку? Вам надо выплеснуть эмоции.
Он склонен отказаться, но у него не выходит.
Они идут дальше вместе.
– Я проголодалась, – сообщает она.
Она находят индийский ресторан, один из немногих, еще открытых в этот поздний час. Он падает на стул, она заказывает бутылку вина.
Он торопливо осушает первый бокал.
– Мне не нужна ничья помощь, – бормочет Себастьян Долин. – Тем более от журналиста. Ик! Они никогда мне не помогали. Они всегда игнорировали или презирали мою работу. Где они были, когда могли меня спасти? А теперь пусть идут к черту. Поезд ушел.
– Скажите, мсье Себ, сколько дней вы не ели?
Торчащие скулы и общая худоба – свидетельства вынужденного поста. Она заказывает цыплят тандури и лепешки с сыром.
– Я не голоден.
Она подливает ему бордо.
– Что вам от меня надо?
– Я работаю над репортажем о смерти Дариуса.