Бернард Вербер – Смех Циклопа (страница 10)
Те мерили друг друга взглядами, подбадриваемые криками соплеменников, грозно рычали, строили пугающие рожи, топали ногами, бешено вращали глазами.
Все предчувствовали великое единоборство, которое решит, какое из двух племен выживет.
С хриплым ревом вождь южного племени швырнул в глаза противнику горсть песка, и пока тот тер глаза, бросился на него и опрокинул. Потом южанин схватил здоровенный валун и высоко поднял, чтобы расколоть, как орех, голову поверженного врага.
За его спиной ликующее племя выкрикивало неразборчивое, но с явным смыслом: «Убей его, убей!»
Вождь южан приноравливался, как лучше ударить, чтобы череп северянина сразу раскололся.
На мгновение все затаили дыхание, притихла сама природа.
В этот самый момент с неба шлепнулся кусок помета стервятника, здоровенный, липкий, и куда – прямиком в глаз человеку, замахнувшемуся камнем!
От неожиданности ослепленный южанин уронил камень прямо себе на ногу.
Он издал истошный визг, означавший «ой!», и запрыгал на месте, обхватив обеими руками ступню.
Для поваленного на землю все происходило замедленно. Сначала он чувствовал невыносимый страх смерти, потом это чувство сменилось другим – щекотным жжением в горле. Жар в голове и в горле распространился на рот, спустился в живот, у него свело диафрагму, изо рта с бульканьем вырвался воздух.
Все это длилось какие-то доли секунды, но, начавшийся физиологический процесс было уже не укротить.
Вождя северян скрутили сопровождаемые какими-то звуками судороги.
Он хихикал и не мог остановиться.
Тут же, словно мгновенно подхватив от него заразу, все остальные члены северного племени захихикали и заквакали от облегчения и от изумления этой свалившейся с неба нелепой развязкой.
Южное племя поколебалось и тоже дало волю целительному спазму.
Так происходило не впервые, но до сих пор смех возникал у отдельных людей, иногда охватывал семью, но внутри ее и стихал. В этот же раз несколько десятков собравшихся вместе людей смеялись почти что от души над одним и тем же происшествием.
Вождь южан, стерев с лица помет, хотел было продолжить то, что так успешно начал, но, видя, как веселится его племя, смекнул, что так поступать негоже. Подражая остальным, он тоже засмеялся. Убийство? В обоих племенах ни о чем таком больше не помышляли. Что-то изменило их настроение на противоположное.
Дошло до того, что два племени решили слиться в одно.
История о том, как в роковой момент с неба упал помет стервятника, передавалась из поколения в поколение. Ее раздували, разыгрывали в лицах, прославляли, обогащали подробностями. Но слушатели и зрители всякий раз покатывались со смеху, как будто поразительное событие происходило у них на глазах.
Так родился первый анекдот в коллективной истории смеха. Гораздо позже историки обнаружили, что именно тогда человеческий род сделал новый шаг в своей эволюции.
Большая история смеха. Источник: GLH.
20
Вороны устроили драку из-за расклеванного трупа мышонка с вывалившимися внутренностями, от которых идет пар.
Лукреция Немрод вернулась на кладбище Монмартр, где, миновав могилу певицы Далиды, добрела до могилы комика Дариуса.
«Я бы предпочел, чтобы в этом гробу лежали вы, а не я».
Вместо его фотографии на надгробии могло бы быть зеркальце.
Она застывает перед могилой комика в глубокой задумчивости.
Новый порыв ветра обрывает с деревьев листву.
Ветер гонит облака, и они мчатся, как по срочному делу.
Она силится вспомнить первые мгновения собственной жизни.
Свое рождение.
Это было на кладбище.
Она запускает руку в сумочку, достает пачку сигарет, пытается закурить, но ветер упорно гасит огонек зажигалки. Она наклоняется, загораживает огонек ладонями. Когда у нее наконец получается, она сильно затягивается, закрыв глаза.
Родители положили ее в могилу, на крышку гроба. Могильщик, найдя младенца, отнес его в больницу.
Потом ее поместили в католический сиротский приют для девочек Нотр-Дам-де-ла-Совгард.
Давление религиозной морали приводило у нее и у ее товарок к пресловутому эриксоновскому «закреплению наоборот», о котором говорил Исидор.
Только вместо «Не смейте читать!» им твердили: «Никакого секса!», «Никакой радости!», «Никакого удовольствия!»
Чем настойчивее от девушек требовали благопристойности, тем сильнее им хотелось познать грех.
Само это место словно подталкивало к грехопадению. Приют для девочек Нотр-Дам-де-ла-Совгард во всем совпадал с представлением Лукреции о замке Синей Бороды: провонявшие селитрой каменные стены, сырые подвалы, скрипучие дубовые двери и узкие темные коридоры.
В 15 лет под предлогом медосмотра (ее считали «отсталой») ее облапал «гость» приюта, родной братец матушки-настоятельницы, тоже священник и управляющий сиротским приютом, только для мальчиков. Позднее Лукреция выяснила, что развратник отказался от сана и заделался… председателем международного конкурса красоты.
По крайней мере нашел дело в соответствии со своей порочностью.
После этого инцидента у нее развилось глубокое отвращение:
1) к мужчинам,
2) к собственному телу.
В ее юном мозгу это были связанные вещи.
Не любя мужчин, она естественным образом потянулась к женщинам.
Не любя свое тело, она естественным образом стала… мазохисткой.
На следующий год она встретила необыкновенную возлюбленную.
Мари-Анж Джакометти была высоченной худющей брюнеткой с волосами до самых ягодиц и с духами, валившими наповал.
С ее лица никогда не сходила широкая улыбка, смех был мощный, как сирена.
Стоило Лукреции ее увидеть, как она «влюбилась».
Облака у нее над головой дробятся на хрустальные осколки.
В памяти явственно всплывает лицо бывшей любовницы.
Мари-Анж все было смешно, все вызывало у нее желание шутить, ее невозможно было представить угрюмой. Черные бездонные глаза, незабываемые, опиумные духи.
После неприятности с братом настоятельницы Лукреция занялась самоистязанием. Тело, причину ее мучений, следовало наказать. Она загоняла себе под ногти иголки, резала себя лезвием, чтобы чувствовать боль и учиться ее переносить.
Как-то раз Мари-Анж застала ее за нанесением себе порезов стрелкой от компаса и ласково сказала: «Хочешь, я тебе помогу?»