Бернард Вербер – С того света (страница 29)

– Именно поэтому надпись на вашем надгробии показалась мне уместной. По-моему, она реально относится ко многим людям.

– Вас часто тревожат мертвецы?

– Хуже всего, когда это происходит глубокой ночью. Так случилось не далее чем на прошлой неделе. Дама является ко мне около четырех часов ночи и заявляет: «Желаю поговорить с дочкой». Я приподнимаюсь на локте и вижу, что на моей собеседнице ночная рубашка, она босая, с морщинистым лицом, с всклокоченными седыми патлами. Дурной знак. Обычно люди предпочитают представать тридцатилетними и прилично одетыми. Спрашиваю, как ее зовут, и получаю ответ: «Не помню». Бедняжка на самом деле страдала болезнью Альцгеймера. Когда люди с таким недугом умирают, то потом месяцами не могут восстановить память.

– Вот-вот! Когда мы с вами прокрались в больницу, чтобы взять кровь у моего трупа, я заметил там несколько эктоплазм без лица…

– Это те, кто не может вспомнить даже форму собственного лица.

– Впечатляющее зрелище! Голова гладкая, как воздушный шар.

Люси встает и подходит к окну.

– Я побывала у вашей первой подозреваемой, – неожиданно бросает она. – У Сабрины. Ну и впечатление, доложу я вам! Она не только красавица, а вообще сшибает с ног. Откровенно говоря, вам повезло пожить с очень харизматической особой.

– Актрисы и вправду особенные создания. Они существуют в атмосфере тотального соблазна. Когда такое происходит изо дня в день, с этим непросто сладить, но когда на это смотришь со стороны, то да, немудрено восхититься.

– Главное, я наблюдала за ее приготовлением к съемке в эпизоде пытки за отравление людей!

– И она созналась?

– Не знаю, как там по сюжету фильма, но в разговоре со мной она сказала, что обожала вас и никогда не причинила бы вам ни малейшего вреда. По-моему, в глубине души она надеялась, что вы снова будете вместе. Она считает, что вы – мужчина ее жизни. Я бы на вашем месте не колебалась, а все сделала бы ради брака с такой божественной женщиной.

Габриель не осмеливается ей сказать, что ради результата, которым она любовалась, потребовались часы работы над гримом и прической, не говоря об изнурительных сеансах пластической хирургии. Люси – другое дело: у нее естественная красота, значительно превосходящая чары Сабрины.

– Она подозревает вашего брата.

– Неужели?

– Она говорит, что Тома хотелось завладеть всем, что было у вас, начиная с нее самой.

Кошки трутся об ее лодыжки, выпрашивая ласку. Габриель жалеет, что ему уже не дано ощутить этот ни с чем не сравнимый контакт с кошачьей шерстью.

– Сабрина сама от меня ушла. Желание ко мне вернуться появилось у нее только тогда, когда она узнала, что я счастлив с другой женщиной…

– Я не такая, – перебивает его Люси. – У меня одна-единственная любовь – Сами. И это никогда не изменится. Вы, наверное, думаете, что мне ужасно одиноко и что моя верность памяти Сами немного абсурдна…

Он не отвечает, и Люси, немного помолчав, продолжает:

– Как ни странно, я думаю, что большинство настоящих медиумов лишены собственной жизни. У меня есть друзья, тоже беседующие с мертвыми, и очень немногие из них социально адаптированы. Либо живут одни в обществе кошек, как я, либо за городом, в изоляции. Мало у кого есть активная сексуальная жизнь. Получается, что энергия, необходимая для подключения к энергии мертвых, мешает им подключаться к энергии живых.

– Смахивает на детские сказки. Скажем, Русалка Андерсена утратит свою власть, если полюбит человека.

– Возможно, по этой самой причине я никогда не искала встреч с другими мужчинами. Ладно, чего добились в расследовании вы сами?

– Вы про Дауди? Мы напали на его след. Он уехал в Женеву. Завтра мы продолжим поиск уже там.

– «Мы»?

– Мне помогает мой дедушка Игнас.

Она пожимает плечами:

– Ваш любитель анекдотов? Что ж, главное – результат, ради него можете сотрудничать, с кем хотите.

Уже глубокая ночь. После сеанса подавления помех и двадцатиминутной медитации Люси готовится лечь спать.

– Спокойной ночи, Габриель, – говорит она.

– Спокойной ночи, Люси.

При звуке кошачьего мурлыканья Люси приподнимается на локте.

– Не надо на меня таращиться, когда я сплю. Мне это не нравится.

– Как вы узнали?

– Спасибо моим часовым – кошкам. Не забывайте, они вас видят.

Писатель взмывает над кроватью, делает танцевальный пируэт и пронзает крышу. Растопырив руки, он парит над городом и чувствует себя счастливым. На какое-то время вопрос, кто его убил, утрачивает важность.

Другое его волнует: каковы тайные механизмы, управляющие Вселенной.

Габриель Уэллс опускается прямо в водопад в Булонском лесу. При его приближении к пещере, из которой льется вода, летучие мыши, заметившие его появление, вспархивают густой тучей, рассекая воздух мягкими крылышками.

Видя издали другие эктоплазмы, он не осмеливается к ним приблизиться.

– Гуляешь, миленький? Ищешь любви? – окликает его голос с сильным бразильским акцентом.

Он вздрагивает, оборачивается и видит трансвестита в глубоком декольте. Даже став бродячей душой, призрак остался верен профессиональному костюму.

– Знаешь, как я умерла? Это случилось в сильную бурю 26 декабря 1999 года. Я продолжала работать, и на меня упало дерево. Когда приехали спасатели, из-под дерева торчали только мои ноги и руки с сумочкой.

Она разражается смехом, обнажая зубы.

Габриель понимает, что не одни люди попадают в плен к историям, которые рассказывают о себе: даже мертвецы не перестают искать публику, чтобы эти истории оживить.

Другие бразильские трансвеститы, видя, что их коллега нашел внимательного слушателя, спешат к ним и тоже пытаются поделиться тем, что с ними стряслось.

– Мне дал пощечину сутенер, я опрокинулась и ударилась затылком о камень.

– Мне занес инфекцию плохо продезинфицированными инструментами пластический хирург.

Видя, что собираются, с целью поведать свои истории, все эктоплазмы бразильских трансвеститов, Габриель ловит себя на мысли, что наибольшая беда всех неприкаянных душ – безделье. Когда бесконечно болтаешься без дела, твое сознание обречено пережевывать воспоминания. Поэтому так важно поддерживать огонь своей прижизненной истории и даже раздувать его преувеличениями.

Он покидает Булонский лес и отправляется на север, на кладбище Пер-Лашез, на свою могилу.

Там он перечитывает высеченную на мраморе формулу и присаживается на надгробие, думая одну невеселую мысль: «Какая насмешка!»

Вся его жизнь, выходит, свелась к насмешке.

Существует, рассуждает он, всего одна жизнеспособная форма юмора – насмешка над самим собой. Но это нелегкое дело, потому что все склоняет человека к мнению, что происходящее с ним драматично. Хотя в конечном счете жизнь – комедия. Или, говоря еще проще, шутка, анекдот с более-менее удачной концовкой.

Он залезает в свой гроб и смотрит на телесную оболочку, оставшуюся еще почти нетронутой благодаря отличной работе санитаров морга, перед погребением закачавших в кровеносные сосуды смолу для сохранения телом формы. Не видно ни червей, ни грибов, ни даже плесени.

Подумать только, ведь я считал себя всего лишь телом…

Срочно предупредить живых: «Вы не тела, обладающие разумом, каждый из вас – разум, обладающий телом».

Эти мысли вызывают у него улыбку, но он одергивает себя: такая фраза, смысл которой для него совершенно прозрачен, рискует быть плохо понятой ввиду своей загадочности.

Он продолжает размышлять: «Кто я теперь, когда знаю, что я не «только» Габриель Уэллс?»

Он покидает могилу и располагается в позе медитации, подсмотренной у Люси.

Его размышления становятся глубже:

Нужно, чтобы мое творчество пережило меня.

Нужно, чтобы я знал, кто меня убил.

Он чувствует жалость к себе и гонит ее.

Раз это со мной произошло – значит, так было надо. Все это обязательно имеет смысл. Я не должен себя жалеть. Прекрати, Габриель, вспомни, кем ты был!

Но вместо ответа его посещает другая мысль:

Теперь я никто.