Бернард Вербер – Последний секрет (страница 28)
– Таков принцип паранойи: страх создает опасность.
Сэмюэл Финчер вытер слюну, текшую у Жан-Луи изо рта.
«Дело обстоит еще хуже: мы проявляем агрессию в отношении реальности. Мы постоянно изобретаем реальность, удобную только для нас, и, если она не согласуется с реальностью других, мы отрицаем чужую реальность!»
Глаз Жан-Луи Мартена горел то ли негодованием, то ли воодушевлением, этого никто не смог бы разобрать.
«По-моему, все мы безумцы, доктор. Мы искореживаем реальность, потому что не способны принять ее такой, какая она есть. Самыми симпатичными кажутся те люди, кто удачнее всего скрывает свое восприятие реальности и создает впечатление, что принимает реальность других. Если бы мы выкладывали все, что на самом деле думаем, то только бы и делали, что ссорились».
Он помедлил.
«Наверное, это самое ужасное осознание: я считал себя инвалидом в физическом смысле, но теперь, хорошенько поразмыслив, понимаю, что я умственно неполноценен. Я лишен способности постигать мир».
Доктор Финчер ответил не сразу.
«Найдется ли хоть один человек, способный принять неприкрытую реальность такой, какая она есть, без желания ее исказить?» – спросил Жан-Луи Мартен.
– Я бы сказал, что в этом состоит цель здравомыслящего человека. Принимать мир таким, какой он есть на самом деле, а не таким, каким мы его представляем, и не таким, каким нам хотелось бы его видеть.
«Лично я думаю, что мы сами придумываем реальность. Мы грезим о самих себе. Мозг превращает нас в шесть миллиардов богов, почти не сознающих свое могущество. Я намерен создать собственный способ восприятия мира и себя самого. Впредь я буду считать себя шикарным парнем в захватывающем и неведомом мире, против которого у меня нет никаких предрассудков», – написал Жан-Луи Мартен.
Сэмюэл Финчер был вынужден пересмотреть свое отношение к больному. Куда девался служащий юридического отдела Кредитно-вексельного банка Ниццы? Мартен был гусеницей, превращающейся в бабочку, только разноцветные крылышки разворачивал его дух, а не тело.
– Вы меня изумляете, Мартен.
«Сегодня ночью мне приснился сон, – продолжил больной. – Будто бы у меня роскошный салон, где в разгаре людный праздник. Почему-то там были и вы – с огромной трехметровой головой!»
Сэмюэл Финчер взял его руку.
– Сон – единственный момент нашей свободы. Мысли пускаются в вольный полет. Ваш сон ничего не значит, разве что вы меня переоцениваете.
Полдень, в CIEL весело и людно. К провансальской усадьбе, где помещается эпикурейский клуб, подъезжают один за другим блестящие лимузины. Из них выходят безукоризненные франты. Женщины в модных нарядах обмахиваются веерами и поправляют шляпки. Солнце палит вовсю.
Исидор и Лукреция останавливают свой мотоцикл с коляской. Сняв шлемы и очки, они натягивают под красно-черными плащами вечерние наряды: у Лукреции это лиловое платье с разрезом, у Исидора поплиновая рубашка и зеленый пиджак. Лукреция сбрасывает мотоциклетные башмаки и надевает на сетчатые чулки черные туфли на высоких каблуках. Исидор остается в мокасинах. Он любуется спутницей: никогда еще он не видел ее такой нарядной. В этот раз перед ним не девчонка-сорванец, а женщина-вамп. Платье очень идет ее длинным рыжим волосам, изумрудные глаза совсем немного подведены черной тушью. Яркая губная помада совершенно изменила ее облик. Благодаря каблукам девушка подросла на несколько сантиметров.
– Туфли новые и жмут, – жалуется она. – Поторопимся, хочется поскорее их сбросить.
Журналисты пристраиваются к очереди из гостей, которых развлекает симфоническая музыка из колонок.
Жером Бержерак в кашемировом пиджаке и с моноклем в руке здоровается с ними и изъявляет желание похвастаться своей «Мими».
– Это ваша спутница?
Вместо ответа миллиардер ведет их за усадьбу. Там, посредине поля, красуется «Мими» – воздушный шар, постепенно наполняемый теплым воздухом при помощи огромного вентилятора. Купол понемногу приобретает сферическую форму, на нем уже можно узнать трехметровую физиономию Сэмюэла Финчера.
– Это в память о Сэмми. Так он остается среди нас. Накачивание воздухом занимает много времени, но, надеюсь, в конце нашего праздника Мими присоединится к завершающему апофеозу.
Жером снова целует руку симпатичной журналистке.
– По-прежнему богаты и праздны?
– Как всегда.
– Если у вас водятся лишние деньги, я могу оказать вам помощь.
– Берегитесь! Когда у человека нет денег, он воображает, что они решили бы все затруднения, но когда они имеются, как у меня, то с ними нет сладу. Сами посудите: на прошлой неделе я зачем-то купил билет лото и выиграл! Такова жизнь, множится только то, в чем не нуждаешься. К примеру, я бы предпочел не испытывать нужды в вас…
Исидор начинает проявлять нетерпение:
– Знаешь, сестренка, кажется, начинается праздник. Не хочется ничего пропустить.
Они входят. Миша отдает охраннику распоряжение пропускать людей, не относящихся к числу завсегдатаев.
Они садятся за позолоченный столик. Пользуясь тем, что длинная скатерть скрывает ее ноги, Лукреция сбрасывает туфли и массирует натертые пальцы. Даже если в Европе в отличие от Китая, говорит она себе, женщинам не уродуют ноги колодками, западный мужчина придумал моду, причиняющую страдание самому чувствительному месту – ногам. Она растопыривает пальцы с накрашенными ногтями, надеясь, что мучение во имя красоты и грации быстро забудется.
Распорядитель раздает карточки с программой: еда, речи, сюрпризы.
Все уже сидят, двери закрываются. Звучит «Гимн радости» Бетховена, сцена освещается прожекторами. Миша поднимается на трибуну с бумагами в руках и произносит небольшую речь на тему удовольствия.
Президент CIEL напоминает, что удовольствие – долг каждого человека. «Люби себя, и ты познаешь небеса и богов», – перефразирует он Сократа, учившего «познавать самого себя». Выступающий клеймит стоиков, романтиков, героев, мучеников и всех мазохистов, не понявших, что главный движитель жизни – удовольствие здесь и сейчас.
– Бог любит смотреть, как мы наслаждаемся, – резюмирует он.
Аплодисменты.
– Спасибо. Угощайтесь. Ешьте руками, если вам так больше нравится. И не забывайте: лучше грешить, чем лицемерить.
Ливрейные официанты подают деликатесную черную икру и шампанское с указанием года на бутылках. Икринки лопаются на зубах, их сок и вкус заставляют блаженно жмуриться. Шампанское смывает эти обреченные зародыши, к вкусу белого винограда добавляется игра пузырьков. К наслаждению вкусом добавляется наслаждение ароматом.
Миша напоминает повод для пира – дань памяти о докторе Сэмюэле Финчере.
– Какое бы восхищение ни вызывал у нас Финчер – психиатр-реформатор и изобретательный невролог, Финчер – гениальный шахматист, я хочу восславить здесь Финчера, остававшегося до самой смерти образцовым эпикурейцем! Повторяю, друзья мои, мы собрались здесь не для того, чтобы горевать. Не для того пришли мы в этот мир, чтобы умереть несчастными. Пусть лик Сэмюэла Финчера озарит наш путь! Умереть счастливыми. Умереть от удовольствия. Умереть, как Финчер!
Новая овация.
– Спасибо. Еще одно. Мы горды приветствовать среди нас Наташу Андерсен.
Топ-модель встает под звучащий на весь зал «Гимн радости». Оглушительные аплодисменты. Хлопая в ладоши вместе с остальными, Лукреция Немрод наклоняется к Исидору Каценбергу:
– Форменная ледышка! Никогда не понимала, чем так влекут мужчин эти скандинавские дылды-блондинки.
– Наверное, тем, что в них угадывается вызов. Именно из-за бесчувственного облика возникает желание заставить их вибрировать. Взять Хичкока: он любил только холодных блондинок, утверждая, что, когда они делают нечто хотя бы немного отличное от обыденного, это кажется чем-то невероятным.
Наташа Андерсен наклоняется к микрофону:
– Добрый вечер. Сэмюэл был бы рад очутиться сейчас здесь. Незадолго до смерти, разговаривая со мной в машине, он сказал: «Думаю, сейчас переходный период, все становится возможно, завоевания человеческого ума не знают преград, не считая наших собственных страхов, нашего архаизма, зажатости, предрассудков».
Аплодисменты.
– Я любила Сэмюэла Финчера. Это был светлый ум. Это все, что я хотела сказать.
Она садится, и пир возобновляется. Официанты приносят большие блюда с холодными и горячими кушаньями. Свет тускнеет, Бетховена сменяет Гендель – так лучше для пищеварения.
Исидор и Лукреция подкрадываются к Наташе Андерсен.
– Мы расследуем смерть Финчера.
– Вы из полиции? – спрашивает топ-модель, не глядя на них.
– Нет, мы журналисты.
В обращенном на них взгляде Наташи Андерсен нет ни капли приязни.
– Мы думаем, что это убийство, – выпаливает Исидор.
Она механически улыбается:
– Он умер в моих объятиях. В комнате больше никого не было, – чеканит она, высматривая поблизости кого-нибудь, беседовать с кем было бы приятнее, чем с ними.
– Наши чувства порой обманчивы, – стоит на своем Лукреция. – Судмедэксперт, вскрывавший его тело, был убит в тот самый момент, когда мог ввести в расследование нечто новое.
Ответ Наташи Андерсен неспешен и отчетлив:
– Предупреждаю, если вы напишете нечто, вредное для моего имиджа или для памяти моего бывшего спутника, то будете иметь дело с моими адвокатами.
Взгляд топ-модели – вороненая сталь – встречается с изумрудным взглядом журналистки. Смотря друг на друга, женщины не улыбаются, их взоры материальны.