Бернард Вербер – Планета кошек (страница 63)

Механическое животное замирает на месте, кренится набок.

Я возвращаюсь к Эсмеральде и поднимаю ее с пола.

– Не умирай! – приказываю я ей.

Чувствую, как ее покидает жизненная энергия.

– Не волнуйся, все обойдется, – отвечает она.

Но из уголка ее рта сочится кровь.

– Я ЗАПРЕЩАЮ ТЕБЕ УМИРАТЬ!

– Поздно, Бастет! Ты должна царствовать и спасать мир. Ты, одна ты. Знай, что я тебя любила.

Как Пифагор.

Потом, как это принято у кошек, она отползает в сторону и ищет, где спрятаться, чтобы никто не присутствовал при ее агонии.

Я оставляю ее одну, так лучше. Передо мной вырастает еще один робот-кошка. Мой сын, видевший, как я расправилась с первым Кацем, поступает так же: вырывает ему глаз, засовывает лапу внутрь его железного черепа и выдирает пучок проводов.

У меня сумбур в голове.

ЭСМЕРАЛЬДА!!!

Сомнений больше нет: я приношу несчастье тем, кто меня любит.

Рядом со мной разрывается брошенная военным граната. От взрыва меня оглушило.

Вместо нормальных звуков я теперь слышу непрерывный свист. Ни стрельбы, ни криков, ни взрывов – только свист.

Осталась только беззвучная картинка.

Поддавшись самоубийственному порыву, я выбегаю на площадь перед входом на фабрику, затянутую дымом от разрывов. Здесь царит ужас.

Все мои проекты идут насмарку.

У меня ощущение, что одна я двигаюсь с нормальной скоростью, а все вокруг отчаянно медлят.

Я не могу не думать о моих погибших друзьях: о Пифагоре, Шампольоне, теперь и об Эсмеральде.

Хватит с меня войны. Не бывать мне царицей, и ладно. Планета отойдет во власть крыс, и это будет справедливо, потому что люди не заслуживают здесь оставаться. Не кошкам же их отстаивать!

Как ни удивительно, мое появление в гуще боя никого не интересует. Я переступаю, как призрак, среди всего этого безумия. Пули свистят у самых моих ушей, задевая шерсть.

Мне нет до них никакого дела.

Я лезу на крышу фабрики, там забираюсь на трубу и озираю побоище сверху. Свист у меня в ушах стих, я подсоединяюсь к РЭОАЗ, висящей у меня на шее, и нахожу реквием Моцарта.

Мир вокруг меня притормозил и зажил со своей прежней скоростью. Нежная, медленная, печальная музыка резко контрастирует с окружающей неразберихой.

Вспыхнула бы эта склока, если бы не мое вмешательство, не давшее взорваться атомной бомбе?

Ответ уже наготове:

Тяга к смерти записана в человеческих генах. Если она не находит выражения в драке с внешним врагом, то люди набрасываются друг на друга.

По этой причине мы, кошки, не являющиеся природными самоубийцами, должны прийти им на смену.

С самого начала во мне жило интуитивное знание, что мне предназначено править. Мне суждено перехватить факел.

За Пифагора.

За Шампольона.

За Эсмеральду.

За моих погибших товарищей.

Я покидаю свой наблюдательный пост на кончике трубы и забиваюсь в угол на крыше.

Внезапно стрельба стихает. Воцаряется тишина, нарушаемая только стонами умирающих.

Иссякли силы? Или боеприпасы?

Интригующее спокойствие!

Я спускаюсь с крыши и вижу Анжело.

– Мама, мама, скорее сюда! Тут происходит кое-что новенькое!

Неужели может стать еще хуже?

Не питая никаких иллюзий, я следую за сыном.

Раненого Марка Рэйберта держат под локти двое его бостонских коллег. Он перебинтован, на лице гримаса боли.

Получив помощь и придя в чувство, он отключил своих Кацев.

Все роботы-кошки застыли, некоторые в нелепых позах: с задранными лапами, с разинутой пастью.

Это тот неизбежный момент после боя, когда все осознают новое положение, тушат пожары, оказывают помощь раненым, эвакуируют погибших. Фабрика, которую воспринимали как неприступный оплот, вдруг превратилась в хаотическое нагромождение всех и вся: человеческих тел, сломанных роботов.

Одна палатка служит сейчас лазаретом, другая – моргом.

Как я и говорила, положение ухудшилось стремительно, без малейшего вмешательства крыс.

Налаживается служба помощи, но никто не осмеливается комментировать только что произошедшее.

Я ищу свою служанку и нахожу ее в белой палатке, превращенной в лазарет: она бинтует там раны Роману.

Скоро они помирятся?

Всех Кацев заперли в ангаре, вынув из них батареи. После этой кары люди, похоже, облегченно перевели дух. Теперь они будут бояться роботов.

Этим вечером Натали и Роман ложатся спать вместе. Я ухожу от них и поднимаюсь на крышу, к Анжело.

– Скажи, мама, как, по-твоему, все это можно пережить?

– По-моему, бесполезно задавать себе этот вопрос. Надо просто сохранять хладнокровие и реагировать по мере появления новых проблем.

Я вспоминаю Эсмеральду.

Она была невероятная!

Я заставляю себя закрыть глаза в надежде, что сон снимет напряжение – как мое, так и у тех, кто баламутит наше общество. Но уснуть не дает звук сирены.

Нет! Неужели это никогда не кончится?

Я спускаюсь с крыши в зал заседаний. Уже ночь, я совершенно без сил, держусь только на любопытстве. Натали тоже здесь.

– Что происходит? – спрашиваю я ее. – Почему тревога в такой поздний час?

О новости сообщает Хиллари Клинтон.

– Дамы и господа, мне неприятно вас будоражить, пережитое оставило вас без сил, но новое тревожащее событие не позволяет ждать наступления завтрашнего дня.

Она выдерживает паузу, а потом нехотя произносит: