Бернард Вербер – Планета кошек (страница 26)

Натали встает и идет за добавкой овощей, считающихся редким деликатесом.

Я тем временем давлюсь сырой крысятиной. Это, впрочем, не мешает мне развивать аргументацию.

– Лично я ничего не имею против тирании, если она обеспечивает быстрейшее продвижение в нужную сторону. Я читала вашу историю. Люди вечно кричат о своей ненависти к тиранам, но обратите внимание, о ком пишут в книгах: Юлий Цезарь, Людовик XIV, Наполеон, Сталин, Мао Цзэдун. Все это безжалостные кровавые убийцы, самовластные душители свободы. При этом именно они самые обсуждаемые личности, и неважно, что со временем выясняется, что они были худшими правителями, погубившими свои страны. Забыта их лживая пропаганда и их ослепительные дворцы, построенные на награбленное. Они цензурировали прессу и мордовали оппозицию, чтобы вольготно властвовать в отсутствие критических свидетельств. Поскольку выживали только покорные историки, ошибки тиранов замалчивались, а мельчайшие победы возвеличивались.

Я надеюсь произвести впечатление на мою собеседницу своими историческими познаниями, но моя служанка знай жует морковку, не сводя глаз с Романа.

– Не все так просто, – все-таки отвечает она мне.

– Если я вас еще не убедила, то позвольте напомнить, что все хорошие правители и управленцы из либералов плохо кончали: Людовику XVI, модернизировавшему Францию и превратившему ее в мировую колониальную державу, отрубили голову на заплеванной площади, под оскорбительные выкрики. Это я точно знаю, прочла в РЭОАЗ. Наполеона III, с которым страна перешла в индустриальную эру, сместили; на Горбачеве, избавившем Россию от коммунизма, сконцентрировалась вся ненависть его народа; Чжао Цзыян, старавшийся, чтобы демонстрации на площади Тяньаньмэнь не завершились кровопролитием, был отстранен его же министрами и заменен палачом Ли Пэном. Уроки всего этого очевидны. Лучше быть бессовестным, продажным, лживым тираном, чем компетентным, искренним, великодушным руководителем, допускающим оппозицию и критику. Кстати, худшие диктаторы чаще всего умирают от старости в своей постели, в окружении любящей семьи и преданных слуг, тогда как реформаторов, как я только что доказала, обычно смещают или вообще казнят. Мой вывод из всего вышесказанного таков: мне следует навязывать свою волю, даже в ущерб другим. Когда твой враг суров, надо превзойти его суровостью.

Но Натали меня не слушает. Я даже сомневаюсь, что мои разговоры ее интересуют.

Плевать она хотела на мои политические рассуждения. Конечно, она ведь считает, что кошачье мнение о предводителях человечества заведомо не представляет интереса.

Натали начинает плакать.

– Мои слова о том, что я предпочитаю тиранов, а не демократические ассамблеи, довели вас до такого состояния?

Она отрицательно мотает головой.

– Тогда из-за чего вы плачете? Из-за крыс? Из-за прибытия Тамерлана? Из-за того, что никто не слушает моих советов?

– Нет, – бормочет она и утыкается лицом в сгиб локтя.

– Перестаньте, Натали! Ну признайтесь. Сами знаете, я не только ваша хозяйка, но и ваша… как это у вас называется? «Подруга»! Так в чем дело?

Женщина поднимает голову, смотрит из-под упавших на лицо всклокоченных волос, утирает слезы и выпаливает:

– Я беременна.

22. Котенок

Котенок рождается глухим и слепым. Целую неделю он не открывает глаз и для ориентации прибегает только к обонянию и к осязанию. На десятый день у него наконец прорезается слух. В возрасте одного месяца он начинает есть твердую пищу и слышит уже втрое лучше, чем человек. В возрасте одного года он перестает расти.

Энциклопедия абсолютного и относительного знания.

Том XIV

23. Мелкие заботы добавляются к крупным

Не знаю, что думаете о людях вы, но я, вынужденная жить с ними бок о бок, стала находить их даже трогательными.

Их поведение настолько иррационально!

Я, конечно, не сказала Натали, что ее беременность – подходящая причина, чтобы помириться с Романом, но, видимо, так заразительно об этом думала, что она отвечает:

– Уверена, он переспал с Эдит.

Я издали наблюдаю за Эдит, не отпускающую руку Джессики. Наблюдаю и за Романом, как будто обсуждающим с Сильвеном высоконаучные темы, и говорю себе, что вразумлять ее себе дороже, потому что Натали уже убедила себя и любой довод, противоречащий ее уверенности, только выставит меня его сообщницей.

Каждый живет с собственными истинами и уверен, что они единственные.

Делая вид, что она ничего мне не сказала, я мяукаю:

– Поздравляю!

– Я не хочу оставлять этого ребенка.

Вот это новости!

– Я не люблю Романа.

И опять в слезы.

Я не вижу связи между этими двумя событиями.

Самцы – поставщики сперматозоидов. Привязанность возникает между матерью и дитя, не пойму, при чем тут отцы. Лично я всегда считала, что самцы существуют только для того, чтобы доставлять нам сексуальное удовольствие, ну и помогать, когда у нас возникает нужда в помощи. Мои отношения с Пифагором – особый случай, потому что у нас обоих был во лбу Третий Глаз. Эти придатки позволяли нам контактировать напрямую, мозгами, что создавало уровень взаимосвязи, вряд ли досягаемый с каким-нибудь другим котом.

Кстати, именно ностальгия по этому контакту наивысшего уровня заставила меня отвергнуть ухаживания Буковски, как, впрочем, и всех остальных котов, пытавшихся меня соблазнить после него.

Я наперед знаю, что буду ужасно удручена наличием только полового контакта, потому и не хочу даже пытаться.

– Я на вашем месте оставила бы ребенка, – говорю я служанке.

– Предъяви хотя бы один довод в пользу этого!

– Что ж… Я уже видела маленьких людишек, они розовые-розовые, прелесть что такое. До котят, конечно, не дотягивают, но тем, кто любит таких созданий, должно быть приятно иметь хотя бы одного. Конечно, если абстрагироваться от смены пеленок и непрерывного плача…

Она в прежней прострации. Наверное, я не нашла правильных слов. Зайду с другого угла.

– Если вы всерьез не хотите детей, поручите их мне, я не подведу. Видели же, что я была хорошей матерью для Анжело, разве нет?

И откуда берется столько слез?

Что я такого сказала, что она так разревелась?

– Такое впечатление, что вы не считаете меня хорошей матерью. Это даже немного обидно.

Натали шмыгает носом, улыбается, ласково приглаживает длинную шерсть у меня на щеке.

– Как же я тебя люблю! – шепчет она.

Слыхали уже, раньше эта ее фраза предназначалась Роману. Если меня она любит так же, то это означает ревностную любовь, неспособность отпустить меня на свободу.

– Видите, между нами есть общее: я тоже себя люблю.

Это я решила пошутить, чтобы отвлечь ее, но вместо того чтобы засмеяться, Натали сжимает меня в объятиях, да так крепко, что даже причиняет мне боль. Я стараюсь аккуратно высвободиться.

– О Бастет! Какой была бы моя жизнь без тебя!

Лично я отлично это себе представляю. Я перешла бы к Роману, чье преимущество – эмоциональная стабильность, он хотя бы не так бурно выражает свои чувства.

– Хотите сделать мне приятное – сохраните этого ребенка.

– Но он родится в мире, захваченном крысами!

– Я читала историю людей. Ни в одну эпоху не обходилось без великой беды. Тем не менее среди ваших предков всегда находились личности, отыскивавшие решения, иначе сегодня не было бы ни людей, ни кошек.

Она делает глубокий вдох.

– У нас, людей, можно делать аборт, то есть добровольно прекращать беременность, не дав ей сильно развиться. Это возможность не производить на свет детей, обреченных на несчастье.

– Кто вам сказал, что ваш человечек будет несчастным?

– Как здесь можно быть счастливым?

– Все еще может устроиться.

– Когда отец – такой ненадежный человек, как Роман?

– С чего вы это взяли?

– Чувствую, он готов спать с другими женщинами.

Я пытаюсь пошутить:

– Или с другими мужчинами…