Бернард Вербер – Отец наших отцов (страница 49)

Гепард в погоне за носорогом!

Мужчина в обезьяньей маске не отрывал взгляд от зеркала заднего вида и то и дело оглядывался, чтобы точно знать, где находятся преследователи. Он намеренно проехал по глубокой грязной луже, полагая, что окаченная грязью мотоциклистка вынужденно притормозит, но Лукреции удалось вильнуть и не сбавить ход.

Исидор, роясь в коляске, находил там самые неожиданные предметы. В конце концов он нашарил древний «маузер», реликт Первой мировой войны. Прицелившись, он выстрелил в правое заднее колесо машины. Колесо лопнуло, водитель потерял управление, автомобиль занесло, он врезался в мусорные баки на обочине и остановился.

Прыгучая Лукреция сорвала с водителя маску и изумленно попятилась.

– Вы?!.. – пролепетала она.

9. Маски сорваны

ПЕРВЫЙ СЫН наклоняется над лужей и видит свое отражение.

«Кто я?»

Глаза примата. Но кожа слишком розовая, слишком гладкая. Скулы тоже особенные. Уши более острые и менее волосатые. Морда менее плоская. А уж зубы…

ПЕРВЫЙ СЫН изучает свои зубы. Красавцем он бы себя не назвал, но и уродцем тоже. Просто он особенный.

Впрочем, чего уж там… Урод! Он знает, что все считают его именно уродом, потому что он ни на кого не похож. Его брат был почти таким же, как он, но он убил брата. Брат был красивее его, умнее, мягче, изящнее.

Отец предпочитал брата. Наслаждался его младенческим лепетом. А он, ПЕРВЫЙ СЫН, урод не только внешне, он еще мерзок душой.

ПЕРВЫЙ СЫН смотрит на свое отражение в луже. Его посещает мысль: «Никто меня не любит».

Следующая мысль еще страшнее: «Я сам себя не люблю».

Он не просто некрасив, он безобразен. Он – живое оскорбление всей красоты и взаимодополняемости природы. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Родная семья его отторгла. Он – ненужный довесок, досадное отягощение.

«Умереть».

Он хочет умереть, но знает, что слишком неуклюж, чтобы у него получилось. Да и храбрости не хватит.

– «Зачем я живу?» – посещает его четвертая по счету мысль.

«Зачем мне существовать, не лучше ли не быть?..»

Скатившаяся по щеке слеза падает в лужу и искажает отражение. Его охватывает леденящая тревога. Он один-одинешенек на всей планете. Опускается ночь, и он думает, не лучше ли было бы ему вовсе не рождаться.

Он плачет. Интуиция подсказывает, что он лишен будущего. От его слезы лужа не выходит из берегов, но поднятая слезой волна становится все шире.

10. Более сложная теория

За обезьяньей маской скрывалось искаженное крайним смятением лицо астронома Бенуа Сандерсона. Ученый выронил коробку с окаменелостью. Исидор Каценберг удостоверился, что пятипалая конечность цела и невредима.

– Это надо уничтожить! – безвольно выдавил Бенуа Сандерсон.

Он был готов раздробить ненавистный предмет вместе с футляром ударом кулака, но Исидор держал коробку на безопасном расстоянии. Лукреция на всякий случай вывернула астроному руку, и тот ударился головой о дверцу машины.

– Вы не представляете, в какие игры ввязались! – запричитал он. – Вы не отдаете себе отчета в своих действиях. Ставки чудовищно велики, угроза нависла над всеми нами, землянами. Даже моя жизнь в сравнении с этим не стоит ни гроша.

Он посмотрел на своих собеседников и вдруг хихикнул.

– А вообще-то у вас в руках фальшивка. Мне лучше знать, откуда быть пошло человечество.

– Опять ваши метеориты?

– Я еще не все вам рассказал.

– Ну, так рассказывайте! – прикрикнула рыжая фурия. – Что за новая теория?

Она выпустила его руку, и он немного приосанился.

– Собственно, новой ее не назовешь. Это скорее продолжение того, что я вам рассказывал раньше.

Исидор предложил убрать оба транспортных средства с проезжей части и переместиться в ближайшее кафе, где будет спокойнее беседовать, чем посреди мостовой.

Устроившись на скамейках из поцарапанной пластмассы в ближайшем бистро, они заказали крепкую выпивку для расширения кровеносных сосудов. Астроном наладил слуховой аппарат и поделился своей причудливой теорией.

– К жизни на Земле не приспособлен один лишь человек. Все остальные животные чувствуют себя здесь как рыба в воде. Им все кстати: и тепло, и свет, и коммуникация. Они в ладу с условиями своей жизни. Киты способны общаться на расстоянии многих километров, а что люди? Их предел – считаные метры, дальше уже возникают трудности. В природе животные превосходно зимуют, человек же околевает, когда температура опускается ниже десяти градусов. Мы называем животных «глупыми» потому, что они не развивают технологий. Так ведь они им и не нужны, они и так приспособлены к жизни на планете. Вот вам и проблема, и важнейший вопрос: почему человек – единственное животное, не приспособившееся к этой планете?

– Сами и ответьте.

Сандерсон выпил и заявил со своей странной улыбкой:

– Потому что мы не земляне.

И дальше астроном объяснил, что человеческий вид произошел не просто от примата, зараженного прилетевшей на метеорите бактерией. Человек, дескать, прямо в своем нынешнем обличье прилетел из космоса.

– Нет сомнения, что люди устроили кавардак на своей родной планете и уже не могли там оставаться. Многие наверняка погибли. Выжившие улетели и пожаловали сюда. Они забыли свою драматическую историю, как и свои опустошительные технологии. Они все начали с нуля. Доисторический человек был, должно быть, экологическим хиппи, добровольно отказавшимся от технологий своих предков.

– Близко к теории эволюции нашего друга из племени кикуйю, – высказалась Лукреция, вспомнив хозяина танзанийского бара.

Рядом с теорией Б («метеориты») она нашла в своем блокноте местечко для приписки «теория высадки инопланетных гуманоидов».

Исидор Каценберг опрокинул свой коньяк.

– Итак, мы здесь ради искупления, – резюмировал он. – Ваша теория близка к буддизму: люди перевоплощаются до тех пор, пока не находят правильный способ поведения. Наш вид кочует с планеты на планету, чтобы отыскать место, где мы сможем вести себя как «животные, достойные так называться».

Астроном кивнул.

– Люди – вид, искупающий на Земле свой грех. Они явились сюда «испить свою чашу», потому что в других местах натворили дел. Высадившись здесь, они решили доказать, что они «хорошие» существа. Что способны жить в полной гармонии с плодородной планетой. Сначала им, конечно, приходилось быть паиньками, но постепенно, век за веком, их сущность вылезала наружу. Как пружина, распрямляющаяся после долгого сжатия, на поверхность выступили дурные наклонности. Человеческая порода снова открывала огонь, колесо, железо… И несчетные способы всем этим злоупотреблять.

Все эти знания хранились до поры до времени в глубинных слоях человеческого мозга. После переселения на Землю все запамятовали не только о зловредности прежней жизни, но и об опасности этих добровольно отринутых знаний.

«Не прикасайся к древу познания, не кусай от яблока добра и зла», – предостерегает Библия.

Но люди все же вонзили в него зубы и теперь до смерти давятся косточками. Современный человек совершает те же ошибки, что его предки. Уроки прошлого не усвоены, поэтому оно непременно воспроизведется. Рано или поздно люди уничтожат свою планету, заселят другую, и снова начнется прежняя история. Сколько раз человечество будет совершать одну и ту же ошибку? Сколько планет погубит, прежде чем взяться за ум? Сколько планет мы, «паразиты Вселенной», уже успели погубить?

Астроном Бенуа Сандерсон в отчаянии заломил руки. Журналисты в тревоге наблюдали за ним. На столе стояла коробка с пятипалой конечностью, и они помнили, как трудно им было ее добыть. Теперь им не хотелось отказываться от открытия профессора Аджемьяна.

– Эта конечность может помочь просветлению умов, – сказал Исидор, передвигая коробку в пятно света.

В следующее мгновение в бистро ворвалась очередная обезьяна и в очередной раз завладела бесценным предметом. Лукреция и Исидор бросились к двери. Официант задержал их, требуя расплатиться. Они наблюдали через витрину, как обезьяна прыгает за руль припаркованной во втором ряду машины, трогается с места и тонет в транспортном потоке.

11. Время учиться

ПЕРВЫЙ СЫН ковыляет по равнине. Он знает, что исполняет важную роль. Его отец застрял в яме.

Теперь ОН – это он. И ОН смутно чувствует необходимость учиться.

Отец часто показывал ему облака, плывшие наверху, над дырой. Вдруг в наблюдении за облаками содержится какой-то урок?

Он долго наблюдет, как клубы пара в вышине медленно меняют форму и образуют невообразимые фигуры.

Если приглядеться, то эти фигуры приобретают смысл. Некоторые похожи на зверей. Теперь он уверен, что облака беседуют с ним на языке символов. Он закрывает глаза, воспроизводит в памяти небесный рисунок и извлекает из него информацию. В его голове пылает готовая мысль: «Я должен открыть то, что и так знаю».

ОН снова открывает глаза. Чепуха какая-то! Не более чем нелепости, возникающие у него в голове во сне.

«Я должен открыть то, что и так знаю».

Если он уже это знает, то к чему трудиться и снова это открывать?

«Потому что я все забыл», – следует немедленный ответ.

Он еще молод. Если разобраться, то единственные его два открытия – это свет снаружи и то, что теперь он вынужден рассчитывать только на себя.

Таковы его знания.