Бернард Шоу – Социализм для джентльменов (страница 30)

Поначалу все это может показаться несколько странным, но, как только до вас дойдет идея коммунизма, вы поймете советскую точку зрения. […]

Однако не рассчитывайте увидеть там рай на земле. Россия так велика, что никакое правительство не в состоянии избавиться за четырнадцать лет от ужасающей нищеты, невежества и грязи, оставленных в наследство царизмом. Россия раскинулась на огромной территории в восемь миллионов квадратных миль – это на четыре с лишним миллиона квадратных миль больше территории Соединенных Штатов. Население России – около 160 миллионов, на семнадцать миллионов больше, чем у вас. Боюсь, у них все еще в избытке и нищета, и невежество, и грязь – этого добра хватает у каждого из нас дома. Но в России повсеместно царит надежда, потому что это общественное зло отступает под натиском побеждающего коммунизма. […]

Но вы же и не отправитесь в Россию для того, чтобы выискивать язвы, которые можно наблюдать и не покидая родного порога. Некоторые из вас поедут туда, потому что во время обрушившегося на нас грозного финансового шторма ваш собственный корабль начал тонуть, а русский корабль остается единственным большим кораблем, который не стал игрушкой волн и не посылает в эфир сигналы бедствия. Однако в большинстве своем вы поедете, как я надеюсь, с решимостью в сердце и пониманием того, что нищета в наших странах вызвана не естественными причинами, а одним только глупым, плохим управлением и социальной ленью, отдавшей общественные интересы на откуп частному своекорыстию и грубому честолюбию. Услышав, что русские покончили с этим, вы захотите посмотреть, как они этого добились. Ведь то, что могут сделать русские, сможете сделать и вы. Зря вы сомневаетесь в своих силах – вы сможете.

А пока что вы напоминаете одного старого узника в Бастилии, который подпиливал часовой пружиной решетку на тюремном оконце и, с головой уйдя в это занятие, не заметил, что дверь в камеру давным-давно настежь открыта.

Может быть, все вы там, у себя в Америке, до гробовой доски будете подпиливать решетку, но, надеюсь, ваши сыновья окажутся мудрее вас и не допустят, чтобы в великом соревновании цивилизации их обогнал какой-нибудь русский бегун.

Ну а теперь попрощаемся до следующего раза, желаю вам успеха.

Ленин

Я – революционер, я думаю, что я родился революционером. До 1917 года я никогда не слышал имени Ленина так же, как и большинство жителей Англии, где я жил и откуда я приехал. Мы не много знали о Ленине. Другие вожди говорили нам о его трудах, открытиях, о его охвативших весь мир идеях. Любопытно, что в других странах он произвел то же самое впечатление, какое он произвел в России. Я не знаю, почему это было так, быть может, это был какой-то таинственный магнетизм. Он был только человеком, но человеком, превосходящим всех остальных, человеком, которого можно поставить в один ряд лишь с немногими. Но и в ряду этих немногих он на голову выше остальных. Он выделялся не только в России, но и в Европе, где долго о нем ничего не знали…

Вы не должны думать, что значение Ленина – дело прошлого, потому что Ленин умер. Мы должны думать о будущем, о значении Ленина для будущего, а значение его для будущего таково, что если опыт, который Ленин предпринял, – опыт социализма – не удастся, то современная цивилизация погибнет, как уже много цивилизаций погибло в прошлом. Мы знаем теперь из истории, что существовало очень много цивилизаций и что они, достигнув той точки развития, до которой дошел теперь западный капитализм, гибли и вырождались.

Неоднократно представители человеческой расы пытались обойти этот камень преткновения, но терпели неудачу. Ленин создал новый метод и обошел этот камень преткновения. Если другие последуют методам Ленина, то перед нами откроется новая эра, нам не будет грозить крушение и гибель, для нас начнется новая история, истерия, о которой мы теперь не можем даже составить себе какого-либо представления.

Если будущее с Лениным, то мы все можем этому радоваться, если же мир пойдет старой тропой, то мне придется с грустью покинуть эту землю.

В погоне за удовольствием

Церковь и сцена

Однажды по поводу одной церковной сцены в драме «Михаил и его падший ангел», шедшей на сцене театра Лицеума, была поднята маленькая буря. Лица, живущие рецензиями о театре, утверждают, что церковные церемонии и все что относится к церкви не должно воспроизводиться на сцене, и что такие представления оскорбляют хороший вкус и являются проступком против общественных устоев. Попытаемся точно исследовать, что должно означать все это.

Из всех самых постыдных учреждений на земле, которые не противозаконны, самым постыдным является тюрьма для преступников. Самое постыдное, что есть в этой тюрьме, это виселица, и самое постыдное, что там происходит, это осуждение. И несмотря на это, всякая тюрьма имеет свое духовное лицо, и его молитвы являются необходимой составной частью отвратительного акта повешения. Самым языческим и пагубным, чтобы не сказать самым животным, буржуазным празднеством является City-dinner (обед в Сити). Люди идут туда с намерением побольше попить и поесть; и многие заходят даже за пределы своего намерения. Но это обжорство всегда начинается ритуалом, который называется «застольной молитвой». Что же касается зверства, насилия, ужаса и возмутительной жестокости, то в этом отношении ничего не может сравниться с войной, в особенности, когда жертвами являются люди, завлеченные в это дело шиллингом ежедневной заработной платы, и когда это делается для возвеличения кровожадных дураков и трусов, спокойно и удобно сидящих дома и просматривающих сенсационные специальные корреспонденции. И все-таки ни одна победа не завершалась без «Тедеума», в котором христианские воины называют Бога соучастником своих преступлений и прославляют Его за это.

Но существует еще одно законом разрешенное учреждение, которое хуже, чем виселица и поле битвы, и существует терпимое занятие, которое пошлее, чем пьянство и более достойно проклятия, чем массовое убийство. И этим учреждением является театр; и этим занятием – посещение театра. Мы можем топить символы нашей религии в кровавых морях и опустошениях, осквернять их обжорством и грабежами, лишь бы только они были охранены от последнего позора, от воспроизведения на сцене. Если это имеет какой-либо смысл, если актеры бесчестные люди, которые отдают себя на удовлетворение страстей толпы, раболепствующей перед отвратительными пороками, то что же тогда я, критик, готовый за деньги знакомить широкую публику с этим ужасом, соблазнительно описывать и восхвалять те пьесы, которые мне особенно нравятся? И кто же тогда мои еще более падшие коллеги, которых наши театральные директора привлекают к себе лестью? Мы, очевидно, настолько более погрязли в пошлости, чем Мольер, которому во Франции отказали в христианском погребении, или чем тот балетный танцовщик, которому Лондонский епископ отказал в причастии (хотя это произошло, конечно, раньше, чем сэр Генри Ирвинг был возведен в дворянство), насколько сводник более пошл, чем тот, кто дает ему поручения.

Рассмотрим этот факт еще и с другой точки зрения. Говорят, что некоторые вещи слишком священны для того, чтобы их изображать на сцене. Слова «некоторые вещи» очень характерны; они напоминают мне того одаренного члена парламента, который обосновывал свою попытку исключить покойного Чарльза Бредлафа из нижней палаты, положением, что «человек должен верить в то или иное». Но так как тем не менее не следует выражаться легкомысленно неясно, когда говоришь о священных вещах, то мы заменим выражение «некоторые вещи» выражением таинства религии, что соответствовало бы мнению противников, если бы они относились к этому предмету достаточно серьезно, чтобы, вообще, иметь какое-либо мнение.

Пожалуйста, скажите нам, в чем заключаются эти таинства религии? Заключаются ли они в вере, надежде, любви, храбрости, жизни, творчестве; или же они заключаются в церковных стульях и кафедрах, молитвенниках, воскресных шляпах и праздничных платьях? Даже то громадное большинство населения этого острова, религия которого представляет собой чистое идолопоклонство вещественным символам, не будет отрицать, что первые являются сущностью религии. И я спрашиваю тех господ, которые думают, что церковные стулья и молитвенники слишком священны, чтобы показывать их со сцены, почему они никогда не протестовали против того, что в наших драмах разбираются вопросы веры, надежды, любви и все остальные главные вопросы религии? С уст наших сценических героев и героинь очень часто срываются самые святые имена, и на сцене они изображают переживание самых святых чувств.

В одной мелодраме, недавно ставившейся в Адельфи-театре, героиня произносит на сцене заупокойную молитву в то время, как ее отец бегает вокруг неё, как помешанный, борясь с решением застрелить ее, прежде чем индейцы возьмут их в плен. Критики, протестовавшие против четвертого акта «Михаила», против этого не протестовали. Конечно возможно, что они не поняли в чем тут дело, потому что на артистке в этой сцене не было никакой особой одежды; но я очень легко мог бы найти пример, для которого не было бы даже и такой невероятной извинительной причины. Главной причиной против драмы Джонса было то отношение к религии, которое отводит ей такое же место, как и самой жизни: что обличает чисто католическое воззрение. Но тому, для которого религия является лишь непроницаемым для дождя зданием, годным для общественного контроля по воскресеньям, такое воззрение будет не только неудобным, но оно решительно устрашит его; мне его жалко, но я должен его заверить, что британская драма всегда покидает ту территорию, на которой она себя неприятно чувствует. И кто захотел бы сделать попытку помешать этому, сам не избег бы неприятностей. Если я захочу показать силу критики, я смогу попытаться свести с рельс курьерский поезд, но никто не сможет упрекнуть меня в том, что я стараюсь задержать незаметное медленное движение глетчера.