Бернард Шоу – Социализм для джентльменов (страница 19)

По моему мнению, Кропоткин оценивает среднего человека слишком оптимистически, приписывая его антисоциализм давлению той негодной системы, от которой он страдает. Устраните это давление и человек будет думать правильно, говорит Кропоткин. Но если человек по природе своей действительно так же социален, как и общителен, то как могли вообще когда-либо возникнуть то угнетение и тот разврат, от которых он страдает? Могли ли бы когда-либо образоваться те учреждения собственности, которые нам известны в настоящее время, если бы почти каждый человек не стремился и не жаждал открыть и бесстыдно жить праздно за счет труда других людей и властвовать над ними, когда закон предоставлял им такую возможность? Допустим, что он морально не ответствен за несправедливость нашего современного распределения благ; что если бы он мог понять и предвидеть феномен хозяйственный прибыли он никогда не допустил бы частного присвоения земли и промышленных капиталов; что социалистическое движение является доказательством того, что теперь, когда он видит все ужасные последствия, он ищет средства для устранения их; что он добровольно платит массу подоходных налогов, чего он мог бы избежать, если бы хотел; допустим также, что четыре пятых населения действительно обыкновенно проявляют наибольший эгоизм, чему способствует существующий в настоящее время строй, и мы увидим, что общество при таком положении вещей не выдержало бы и шести недель. Поэтому мы можем претендовать на то, что мы лучше наших учреждений. Но тот факт, что для несоциального строя мы слишком хороши, вовсе не доказывает, что мы достаточно хороши для совершенного добровольного коммунистического строя. Следующий практический вопрос остается все еще нерешенным: на какое количество людей, воспитанных при нашем существующем строе, можно положиться, что они добросовестно будут платить за средства для своего существования, если они смогут безнаказанно получать таковые даром? Конечно, анархический коммунизм должен обанкротиться, если большая часть не будет платить.

Ответом на этот вопрос является то, что весь вред, против которого направлен анархизм, наносится людьми, которые пользуются учреждением собственности, чтобы совершать тот же грех, т. е. пользоваться средствами для существования, не зарабатывая их. Почему же можно сомневаться в том, что многие из них попытались бы злоупотреблять таким же образом анархическим коммунизмом. И на каком основании можно сомневаться в том, что общество, исчерпав все свои запасы хлеба, не бросит сейчас же на все четыре стороны свой анархизм и не прибегнет к сильной защите закона, чтобы заставить нарушителей порядка уплатить следуемые с них суммы, совершенно так же, как в настоящее время их самих заставляют платить подоходный налог? Итак, я указываю моим коммунистическим-анархическим друзьям на то, что коммунизм требует или принудительной работы или же социальной нравственности, достигнуть которой, как показывают недостатки существующего общества, нам пока не удалось. Я не отрицаю возможности, в конце концов, достигнуть подобной или какой-либо другой степени состояния общественной совести: но я утверждаю, что для этого нужно пройти через переходную систему, которая, вместо того, чтобы давать человеку новые возможности не трудясь получать средства к существованию, совершенно уничтожит эти возможности и отучить нас от привычки считать эту аномалию возможной, не говоря уже о том, чтобы считать ее почетной.

Не следует думать, что те экономические затруднения, которые я считал опасными для индивидуалистического анархизма, совершенно устраняются коммунизмом. Во всяком случае, если бы весь хлеб и весь уголь в стране был бы собран в один общий запас, из которого каждый мог бы брать, не платя непосредственно, столько, сколько ему понадобиться и тогда, когда ему это захочется, тогда никто бы уже не мог извлекать выгоды из того факта, что некоторые земельные участки и некоторые угольные копи лучше других. И если бы каждый имел право без билета войти в вагон и ехать куда ему заблагорассудится, то никто уже не мог бы представить себе в чем заключается разница между железнодорожном сообщении от Charing Gross и до Mansion House и сообщением от Hatfield’a и до Dunstabl’a. Одно из больших преимуществ расширения при социализме нашего не – анархического коммунизма, будет без сомнения заключаться в том, что огромные массы хозяйственной прибыли будут им автоматически социализированы. Всякий предмет, который по степени потребности общества производится, потребляется и снова производится, может быть путем коммунизирования освобожден от налога. Но из этого должны быть исключены, во-первых, все те предметы, которые не находятся в достаточной мере в общем употреблении, чтобы быть вообще коммунизированными; во-вторых, те предметы, неограниченное пользование которыми могло бы оказаться вредным, как например, водка; и в-третьих, те предметы, спрос на которые превышает предложение.

В последнем случае снова возвращается тягость налогов. Чтобы сделать всякое жилище в Лондоне таким же приятным, как в Park Lane или напротив Legents Park’a или же как дом с видом на Embankment Hardens нужно было бы произвести необыкновенные разрушения, новые постройки и насаждения. А так как в существующих хороших жилищах не всем найдется места, то, конечно, те люди, которые находятся в исключительно благоприятных условиях и пользуются этими жилищами, должны будут предложить остальным какой-нибудь эквивалент за свое преимущество. Без этого невозможна была бы настоящая социализация жилищ в Лондоне. На практике это, свелось бы к тому, что общественные учреждения стали бы сдавать эти дома тем, кто предлагал бы за них наибольшую плату, и собирали бы прибыль для общественных целей. Подобные учреждения, как бы демократичны они ни были, вряд ли можно назвать анархическими. Я мог бы еще очень многое сказать о возможности осуществления коммунизма; но одно непреодолимое затруднение так же убедительно, как и двадцать.

Для нашей настоящей цели вполне достаточно того, что мы показали, что коммунизм не может быть идеально анархическим, так как он нисколько не устраняет той необходимости, заставлять людей платить за то, что они потребляют; и даже тогда, когда социальная совесть возрастет настолько, что устранит это затруднение, вопрос, как поступать с продуктами, по отношению к которым простая коммунистическая метода так называемого «свободного распределения» неприменима, останется открытым.

Существует еще одно практическое обстоятельство. Представьте себе то затруднение, которое возникает при попытке коммунизировать какую-нибудь отрасль не обобществляя ее сначала. Так, например, мы могли бы легко коммунизировать почту, просто на просто объявив, что вперед письма без марок будут так же аккуратно доставляться по назначению, как теперь доставляются письма с марками: расходы ложились бы всецело на казну.

Но если бы почта, как и большинство наших необобществленных отраслей хозяйства, находилось в руках тысячи конкурирующих частных лиц, то подобное изменение не могло бы произойти непосредственно. Коммунизм может произойти из коллективизма, а не из анархического частного предприятия. Это значит, что коммунизм не может возникнуть непосредственно из существующей в настоящее время системы.

Теперь возникает вопрос, должна ли переходная система быть деспотической принудительной системой? Если это так, то переходная система будет разрушена присущим человеческой природе анархическим элементом. В 1888 году один русский подданный, дававший показания при тягостном допросе в английской палате лордов, заявил, что он оставил Россию, где он ежедневно работал по тринадцати часов, для того чтобы в Англии работать по восемнадцати часов в день, потому что «в’ этой стране он свободнее». Рассудок умолкает, сталкиваясь с человеком, который предпочитает после тринадцатичасовой изнурительной работы работать еще пять часов только для того, чтобы при этом иметь возможность свободно говорить, что лорд Гладстон лучше, чем лорд Солсбери и для того, чтобы в течение остающихся ему шести часов для сна читать Милля, Спенсера и Reynolds News paper. Это напоминает мне ту историю, когда американский судья пытался уговорить сбежавшего раба возвратиться на плантацию, указывая на то, насколько лучше с ним обращаются там, чем со свободным наемным рабом в государствах, отрицающих рабство. «Да,» отвечал сбежавший, «но вы возвратились бы, если бы вы были на моем месте?» И судья с тех пор сделался противником рабства. О таких вещах невозможно рассуждать. Человек подчиняется судьбе, обстоятельствам, обществу, всему тому, что касается его безлично, но против личного угнетателя, будь то отец или мать, учитель, надзиратель, глава правительства или король, он восстает постоянно. Как тот русский, он предпочитает, по необходимости работать восемнадцать часов, чем быть принужденным каким-нибудь начальником работать тринадцать часов. Никакая современная нация, лишенная личной свободы или национальной автономии, не будет продолжать заботиться о своем экономическом положении. Если провести такую форму социализма, которая лишит народ личной свободы, то даже и в том случае, если она увеличит вдвое его доход и уменьшит количество рабочих часов, то все-таки не пройдет и одного года, как против нее начнут составляться заговоры. Монополистов мы только не одобряем, а повелителей мы ненавидим.