Бернард Корнуэлл – Враг божий (страница 28)

Он помолчал, затем проговорил с уверенностью молодого отца:

– Беременность может сделать ее взбалмошной.

– Пока не замечаю. Правда, у нее сроку всего несколько недель.

– Тебе с ней повезло, – тихо промолвил Артур.

Оглядываясь назад, я понимаю, что тогда впервые услышал от него некое подобие упрека в сторону Гвиневеры.

– Роды – трудное время, – поспешно объяснил он, – и приготовления к войне осложняют дело. Я не могу бывать дома столько, сколько хотел бы.

Артур остановился перед старым дубом, в который некогда ударила молния; почерневший ствол был расколот надвое, из него пробивались новые зеленые побеги.

– Позволь попросить тебя об одной услуге.

– Все, что скажешь, господин.

– Не торопись, Дерфель, ты еще не знаешь, о чем речь.

Он замолчал, и я понял, что услуга будет непростой. Мгновение или два Артур не решался выговорить свою просьбу, а только смотрел на дальний берег лощины и что-то бормотал про оленей и колокольчики.

– Колокольчики? – переспросил я, думая, что ослышался.

– Интересно, почему олени никогда не едят колокольчики, – сказал он. – Все остальное едят.

– Не знаю, господин.

– Я объявил в Кориниуме сбор посвященных Митры.

Я понял наконец, к чему он клонит, и внутренне напрягся. Война принесла мне много наград, но больше всего я гордился принадлежностью к культу Митры – римского бога войны, оставшегося в Британии после ухода легионов. К мистериям допускались лишь те, кого избрали другие посвященные. Они могли быть из разных королевств и сражались друг с другом не реже, чем друг за друга, однако в митреуме встречались, как братья; только они могли избрать в свое число храбрейших из храбрых. Это означало признание лучших воинов Британии; честь, к которой я относился весьма ревниво. Разумеется, к священнодействию допускали только мужчин; более того, женщина, увидевшая ритуал, подлежала смерти.

– Я объявил сбор, – продолжал Артур, – чтобы мы приняли Ланселота в число посвященных.

Я знал, что к этому идет. Гвиневера обратилась ко мне с такой просьбой год назад. Я думал, что она отказалась от своей затеи, но теперь, перед началом войны, тема всплыла снова.

Я отвечал вежливо:

– Не лучше ли подождать, пока мы разобьем саксов? За это время, не сомневаюсь, у нас будет случай увидеть Ланселота в бою.

До сих пор никто из нас не наблюдал его в схватке, и я, честно говоря, не рассчитывал, что летом он примет участие в сражениях. Мне просто хотелось на несколько месяцев оттянуть разговор.

Артур поморщился.

– Есть причина, заставляющая нас спешить.

– Что за причина?

– Его мать нездорова.

Я рассмеялся.

– Ну, это не повод принимать человека в посвященные.

Артур скривился, чувствуя, что его доводы неубедительны.

– Он – король и ведет войско в нашей войне. Ему не нравится Силурия, и трудно его винить. Он тоскует по арфистам, поэтам и золоту Инис-Требса, который утратил, поскольку я не сдержал клятву и не привел войско на помощь его отцу. Мы перед ним в долгу.

– Я – нет, господин.

– Мы перед ним в долгу, – повторил Артур.

– И все равно он может подождать, – твердо отвечал я. – Если ты предложишь избрать его, господин, то наверняка получишь отказ.

Артур, видимо, ждал такого ответа и все-таки продолжал настаивать.

– Ты мой друг, – он отмахнулся, не давая мне вставить слово, – и мне бы хотелось, чтобы моего товарища в Думнонии чтили так же, как и в Повисе. – Говоря, он смотрел на расщепленный дуб, теперь поднял взгляд на меня. – Я хочу, чтобы ты жил в Линдинисе, и если на сборе посвященных ты назовешь имя Ланселота, его наверняка изберут.

Артур подразумевал больше, чем сказал вслух. Он намекал, что Ланселота поддерживает Гвиневера и что она меня простит, если я исполню ее желание. После избрания Ланселота в число посвященных я смогу перевезти Кайнвин в Думнонию, стать защитником Мордреда и получить все сопутствующие богатства и почести.

С холма спускались несколько моих воинов. Один из них нес на руках ягненка. Я догадался, что это сиротка, которого Кайнвин придется выкармливать из своих рук. Дело непростое: малышу надо было давать смоченную в молоке тряпицу. Частенько они все равно умирали, но Кайнвин упорно старалась их выходить. Она категорически запретила закапывать ягнят в плетушках или прибивать их шкуру к дереву, но вроде бы здоровье приплода ничуть от этого не пострадало.

Я вздохнул.

– Так в Кориниуме ты предложишь выбрать Ланселота?

– Нет, не я. Борс. Он видел Ланселота в бою.

– Что ж, будем надеяться, что у Борса золотые уста.

Артур улыбнулся.

– Так ты дашь мне ответ?

– Такого, как ты хочешь услышать, – не дам.

Артур пожал плечами, взял меня под руку и повел к дому.

– Как же я ненавижу тайные общества! – сказал он, и я вспомнил, что никогда не видел Артура на мистериях, хотя его избрали в число посвященных годы назад. – Культы вроде этого должны объединять людей, а на самом деле только сеют раздоры. Порождают зависть. Однако иногда надо побеждать одно зло другим. Я подумываю создать новую гильдию воинов. Из всех, кто выступит против саксов. Это будет самая чтимая дружина в Британии.

– И самая большая, надеюсь, – заметил я.

– В нее не войдут ополченцы, – добавил Артур, исключая из числа избранников тех, для кого война – повинность. – Люди предпочтут мою гильдию любым тайным мистериям.

– И как ты ее назовешь? – спросил я.

– Не знаю. Воины Британии? Други? Копья Кадарна?

Он говорил полушутя, но за его словами угадывалась серьезность.

– И ты думаешь, что принадлежность к Воинам Британии, – сказал я, подхватывая одно из предложенных названий, – смягчит Ланселоту отказ принять его в посвященные Митры?

– Возможно, – отвечал Артур. – Главная цель у меня иная. Я свяжу воинов обетом. Вступая в гильдию, они должны будут поклясться на крови, что никогда не станут сражаться друг с другом. – Он улыбнулся. – Пусть британские короли ссорятся – я сделаю так, чтобы их воины не могли сражаться против своих товарищей.

– Сомневаюсь, – буркнул я. – Клятва на верность королю превыше всех других, даже принесенных на крови.

– Тогда я сделаю так, чтобы им трудно было сражаться друг с другом, – упорствовал Артур, – потому что я добьюсь мира, Дерфель. Добьюсь. И ты, друг мой, будешь жить вместе со мной в мирной Думнонии.

– Надеюсь, господин.

– Увидимся в Кориниуме.

Он обнял меня, взмахом руки приветствовал моих копейщиков и вновь повернулся ко мне.

– Подумай о Ланселоте, Дерфель. И о том, что ради мира надо иногда чуточку поступиться гордостью.

С этими словами Артур зашагал прочь, а я отправился предупредить людей, что крестьянским заботам пришел конец. Надо было точить копья и мечи, перетягивать и заново красить щиты. Мы возвращались на войну.

Мы вышли за два дня до Кунегласа, ждавшего, когда из горной части Повиса придут со своими косматыми воинами его вожди. Он попросил сказать Артуру, что повисцы будут в Кориниуме через неделю, потом обнял меня и жизнью поручился, что с Кайнвин все будет хорошо. Она вернулась в Кар-Свос, где небольшому отряду воинов предстояло охранять семью Кунегласа во время его отсутствия. Кайнвин не хотела покидать Кум-Исаф и перебираться в женские покои, где командовали Хеллед и ее тетки, но я помнил слова Мерлина про убитую собаку, чью шкуру натянули на увечную суку в Гвиневерином храме Изиды, поэтому так долго уговаривал Кайнвин перебраться в безопасность, что она наконец сдалась.

Я добавил шесть своих людей к дворцовой гвардии Кунегласа, а остальные – все Воины Котла – двинулись на юг. Каждый нес щит с пятиконечной звездой, по два копья, меч и большие тюки с твердым сыром, сухарями, вяленой рыбой и солониной. Приятно было снова оказаться в пути, пусть даже дорога проходила через Лугг-Вейл, где кабаны выкопали из земли мертвецов, так что все поле было усеяно костями. Я подумал, что это зрелище напомнит людям Кунегласа о поражении, и поэтому мы полдня провели, закапывая убитых. Всем им еще до первого погребения отрубили одну ступню. Не всех покойников удается сжигать по нашему обычаю, поэтому многих хоронят в земле, предварительно отрубив одну стопу, чтобы душа не могла ходить. Теперь мы заново зарывали одноногих мертвецов, но даже полдня работы не могли скрыть следы бойни. Я ненадолго оставил своих людей, чтобы посетить римский храм, где мой меч оборвал жизнь друида Танабурса и где Нимуэ предала Гундлеуса медленной мучительной смерти. На полу, так и не отмытом от их крови, среди затянутых паутиной черепов я простерся ниц и молил, чтобы боги вернули меня к Кайнвин живым и невредимым.

Следующую ночь мы провели в Магнисе – городе, бесконечно далеком от окутанных туманом котлов и волшебных сказок о Тринадцати Сокровищах Британии. То был Гвент, христианский край, и сейчас он готовился к войне. Кузнецы ковали наконечники для копий, дубильщики готовили кожи на щиты, ножны, пояса и обувь, женщины пекли плотные тонкие хлебы, которые хранятся неделями. Воины Тевдрика были экипированы на римский манер – в бронзовые нагрудники, кожаные юбочки и длинные плащи. Сто из них уже выступили в Кориниум, вскоре должны были последовать еще две сотни, хоть и не под началом своего короля. Тевдрик болел. Номинально войском командовал Мэуриг, принц Гвентский, фактически – Агрикола. Годы не согнули его спину, покрытая шрамами рука все так же крепко держала меч. Говорили, что он больше римлянин, чем сами римляне.