Бернард Корнуэлл – Воины бури (страница 29)

Мне всегда нравилось устраивать на праздник Эостры нечто особенное — к примеру, нанять жонглеров, музыкантов и акробатов, но появление Рагналла за несколько дней до праздника помешало подобным людям добраться до Честера. Из-за того же страха многие приглашенные на интронизацию Леофстана гости тоже не явились, хотя церковь Святого Петра всё равно была полной.

Интронизация? Кем возомнили себя эти люди в небесной иерархии? На тронах восседают короли. Леди Этельфлед следовало бы сидеть на троне, и иногда она пользовалась троном покойного мужа в Глевекестре. Когда я как лорд вершил суд, то восседал на троне, но не потому, что я король, а потому, что вершу суд от имени короля. Но епископ?

Зачем какому-то проныре-епископу нужен трон? У Вульфхеда трон был больше, чем у короля Эдуарда: кресло с высокой спинкой, изукрашенное бестолковыми резными святыми и орущими ангелами. Я спросил однажды этого глупца, зачем ему понадобилось такое большое кресло для такой тощей задницы, и он ответил, что является представителем Бога в Херефорде.

— Это Божий трон, а не мой, — высокопарно заявил он, на что я заметил, что он визжит от гнева, если кто-то еще осмеливается опустить свой зад на резное сиденье.

— А твой бог когда-нибудь бывал в Херефорде? — спросил я его.

— Он вездесущ, так что да, он сидит на троне.

— Так ты сидишь у него на коленях? Как мило.

Я что-то сомневался, что христианский бог посетит Честер, потому что Леофстан выбрал в качестве трона скамеечку для дойки коров. Эту трехногую табуретку он купил на рынке, и теперь она ждала его перед алтарем. Я хотел проникнуть в церковь в ночь перед праздником Эостры, чтобы подпилить две их трех ножек, но всенощные бдения сорвали этот план.

— Табуретка? — спросил я Этельфлед.

— Он человек скромный.

— Но епископ Вульфхед говорит, что это трон вашего бога.

— Бог тоже скромен.

Скромный бог! Можно с тем же успехом сказать беззубый волк! Боги есть боги, они мечут молнии и насылают бури, они хозяева дня и ночи, огня и льда, дарители несчастий и побед. По сей день я не понимаю, почему народ решил принять христианство, если только это не шутка других богов.

Я часто подозревал, что христианство придумал Локи, бог-обманщик, потому что всё это дурно попахивало. Я могу представить богов однажды ночью в Асгарде. Всем скучно, вероятно, все пьяны, и Локи, как обычно, смешит остальных всякой чепухой вроде: «Давайте придумаем плотника, — предлагает он, — и скажем глупцам, что это сын единственного бога, что он умер и воскрес, что он лечил слепоту комьями глины и ходил по воде!» Кто поверит в этот вздор? Но беда в том, что Локи всегда заходит в своих шутках слишком далеко.

На улице возле церкви свалили оружие, щиты и шлемы, принадлежащие присутствующим на церемонии интронизации. А им стоило быть постоянно при оружии или, по крайней мере, рядом с ним, потому что наши лазутчики вернулись из разведки выше по течению Мерза и сообщили, что армия Рагналла приближается.

Они видели его костры в ночи, а на рассвете дым покрыл восточную часть неба. Сейчас, как я рассчитывал, он должен уже обнаружить остатки Эдс-Байрига. Потом Рагналл направится к Честеру, но мы увидим его приближение, и аккуратные груды оружия и щитов уже ждут воинов, что внутри церкви. Когда они услышат сигнал тревоги, то покинут проповедь епископа и поднимутся на стены.

Этим утром нашлось место и хорошим новостям. Этельстану удалось захватить два корабля из тех, что Рагналл оставил на северном берегу Мерза. Боевые корабли с высоким носом и кормой, один на шестьдесят весел, а другой на сорок.

— Остальные корабли вытащили на берег, — сообщил мне Этельстан, — и мы не смогли спустить их на воду.

— Разве их не охраняли?

— Человек шестьдесят или семьдесят, господин.

— А вас сколько было?

— Семеро переплыли через реку, господин.

— Семеро!

— Остальные не умеют плавать.

— А ты умеешь?

— Как рыба, господин!

Глухой ночью Этельстан с шестью товарищами, раздевшись, переплыли реку в полный прилив. Им удалось перерезать канаты двух стоящих на приколе кораблей, и те поплыли вниз по Мерзу, а теперь благополучно стоят у остатков пристани в Брунанбурге. Я хотел снова назначить Этельстана командовать этой крепостью, но Этельфлед настояла, что командовать должен её сводный брат Осферт, и это решение означало, что бедолага Этельстан теперь обречен терпеть бесконечную церковную службу, что превратит отца Леофстана в епископа Леофстана.

Пару раз я заглянул в церковь: обычные завывания, с десяток священников размахивали дымящимися кадилами. Аббат с бородищей до пояса произносил страстную проповедь, длившуюся часа два, что вынудило меня спрятаться в таверне через дорогу.

Когда я заглянул еще раз, то увидел распростертого на полу церкви Леофстана с раскинутыми в стороны руками. Там присутствовали и все его калеки, бормочущие полудурки и чесоточные — в задней части церкви, а сиротки в белых одеждах ёрзали как на углях.

Большинство собравшихся стояли на коленях, и я увидел Этельфлед рядом с женой епископа, как обычно закутанной в ворох одежд, теперь она раскачивалась взад-вперед с высоко поднятыми над головой руками, будто пребывала в восторженном экстазе. «Да уж, — подумал я, — печальный способ отпраздновать праздник Эостры».

Я прошел к северным воротам, поднялся на крепостную стену и осмотрел пустынные окрестности. Мой сын присоединился, но ничего не сказал. Этим утром он командовал стражей, а значит, мог не посещать церковную службу. Мы оба стояли молча.

Обычно на лугу между городским рвом и римским кладбищем шумела оживленная ярмарка, но теперь виднелось лишь несколько лотков. Эостра будет недовольна, хотя, возможно, простит, потому что эта богиня не мстительна.

Я слышал рассказы о ней еще маленьким ребенком, хотя только шепотом, ведь мы считали себя христианами, но я слышал, что она спускается сквозь рассветные лучи, разбрасывая цветы, и животные идут к ней парами, а эльфы и феи собираются вокруг с тростниковыми дудочками и барабанами из головок чертополоха и играют свои безумные мелодии, пока Эостра поет, даря миру новую жизнь.

«Наверное, она похожа на Мус», — подумал я, вспомнив крепкое тело, сияние кожи, блеск удовольствия в глазах и озорную улыбку. Даже её единственный недостаток — родинка в форме яблока — теперь казался привлекательным.

— Ты нашел девчонку? — нарушил я молчание.

— Еще нет, — уныло ответил он. — Всё обыскали.

— А часом не ты ли сам её прячешь?

— Нет, отец, клянусь.

— Ей ведь надо где-то жить!

— Мы спрашивали, искали. Она просто исчезла! — он перекрестился. — Мне кажется, её вообще не существовало. Может, она ночная тень?

— Не будь болваном, — усмехнулся я. — Конечно же, она существует! И ты не просто ее видел!

— Но никто не видел её прошлой ночью, — возразил он, — и она исчезла голой.

— Она прихватила плащ.

— Пусть так, кто-то же должен был её видеть! Полуголая девушка бежит по улице! Как она могла исчезнуть? Но исчезла же! — он смолк, нахмурившись. — Она ночная тень! Движущаяся тень!

Движущаяся тень? Я высмеял его предположение, но движущиеся тени действительно существовали. Привидения, духи и гоблины. Злобные твари, что выползают лишь по ночам. А ведь Мус, подумалось мне, тоже злобная. Она доставляла неприятности, сея раздоры между моими людьми и воинами Этельфлед. И она слишком безупречна, чтобы быть явью. Уж не призрак ли она, посланный богами, чтобы нас искушать? Искушать меня, я еще помнил освещенные фонарем крепкие груди.

— Её нужно остановить, — сказал я, — если только ты не хочешь ночных потасовок между нашими людьми и воинами леди Этельфлед.

— Этой ночью она не заявится, — неуверенно промолвил сын, — не осмелится.

— Разве что ты прав, и она действительно движущаяся тень.

Я коснулся молота на шее.

И тут моя рука замерла на талисмане.

Потому что из дальнего леса, который окружал далекий Эдс-Байриг, показалась армия Рагналла.

Воины Рагналла вышли единым строем. Это впечатляло, поскольку они не растянулись по римской дороге вереницей, а одновременно показались у кромки леса, заполонив всю местность. Только что поля были пустынны, и вот уже из леса выступили всадники. Должно быть, на подобный маневр ушло немало времени, и он был рассчитан напугать нас.

Один из моих людей заколотил по железяке, висящей на боевой площадке над воротами. Железка служила самодельным набатом. Ее громогласный и яростный звон призывал защитников на стены.

— Продолжай звонить, — велел я.

На моих глазах воины высыпали из церкви, поспешно хватая щиты, шлемы и оружие, сложенные на улице.

— Пять сотен? — предположил сын.

Повернувшись, я стал разглядывать врага. Я разбил далекий ряд на две половины. Эту половину еще пополам, сосчитал число лошадей и умножил на четыре.

— Шесть сотен, — прикинул я. — Может, это все лошади, что у него есть.

— Но людей будет больше.

— По меньшей мере тысячи две.

Шестьсот всадников не представляли для Честера угрозы, но звон железки по-прежнему раздавался по всему городу. Теперь уже воины карабкались на стены. Рагналл заметит густо ощетинившийся ряд копий над высокими каменными стенами. Хотелось бы, чтобы он напал. Нет ничего проще, чем сразить врага, когда он пытается взять штурмом отлично защищенную крепость.

— Он, наверное, побывал в Эдс-Байриге, — произнес сын.
Он смотрел на запад, где дым от нашего погребального костра по-прежнему поднимался в небо. Утред полагал, что Рагналл придет в ярость при виде отсеченных голов, которые я оставил ему в надежде, что эти окровавленные головы заставят Рагналла необдуманно броситься на город.