Бернард Корнуэлл – Песнь меча (страница 60)
– И?.. – поторопил я.
– Некоторые взобрались на борт, – сказал Стеапа и пожал плечами.
Я представил себе Стеапу с топором в руке, укладывающего врагов из абордажной команды.
– Мы сумели пройти мимо них, – проговорил Стеапа так, будто это было плевым делом.
Я подумал, что датчане должны были остановить все пытавшиеся спастись суда, но все-таки шесть кораблей ухитрились выйти в море.
– Но восемь судов остались там, – добавил Стеапа.
Итак, два сакских корабля все-таки взяли на абордаж, и я вздрогнул при мысли о работе топора и ударах мечей, о днищах, ставших скользкими от крови.
– Ты видел Зигфрида? – спросил я.
Стеапа кивнул:
– Он был в кресле. Был привязан к нему.
– Тебе известно, жива ли Этельфлэд?
– Она жива, – ответил Стеапа. – Когда мы уходили, я видел ее. Она была на том корабле, который раньше стоял на пристани Лундена… На корабле, которому ты позволил уйти.
– На «Покорителе волн», – сказал я.
– На корабле Зигфрида. И Зигфрид показал ее нам. Он заставил Этельфлэд встать на рулевой площадке.
– Одетой?
– Одетой? – переспросил Стеапа, нахмурясь, как будто я задал неуместный вопрос. Потом ответил: – Да, одетой.
– Если повезет, они не изнасилуют ее, – сказал я, надеясь, что говорю правду. – Она будет больше стоить нетронутой.
– Больше стоить?
– Приготовься к выплате выкупа, – сказал я.
Мы уже чуяли грязную вонь Лундена. «Морской орел» скользнул в док.
Гизела меня ждала и, когда я рассказал ей новости, тихо вскрикнула, будто от боли. Потом она ожидала, когда на берег сойдет Этельред, но он не обратил на нее внимания, как и на меня.
С бледным лицом он зашагал вверх по холму к своему дворцу. Его люди – те, что уцелели, – окружили его защитным кольцом.
А я нашел старые чернила, очинил перо и написал еще одно письмо Альфреду.
Часть третья
Наказание
Глава девятая
Нам запретили плыть вниз по Темезу.
Епископ Эркенвальд отдал мне этот приказ, и первым моим побуждением было огрызнуться. Я сказал, что корабли саксов – все до последнего в широком устье – должны безжалостно разорять датчан. Он позволил мне высказаться, не перебив ни единым словом, и, похоже, проигнорировал все сказанное мной. Епископ писал, копируя какую-то книгу, лежащую на высоком столе.
– Какой толк будет от такого насилия? – в конце концов едко спросил он.
– Это научит их бояться нас, – ответил я.
– Бояться нас, – эхом отозвался он, произнося каждое слово очень отчетливо и насмешливо.
Его перо царапало по пергаменту.
Эркенвальд призвал меня в свой дом, стоявший рядом с дворцом Этельреда, и дом епископа оказался на редкость неуютным. В большой главной комнате не было ничего, кроме пустого очага, скамьи и высокого стола, за которым он писал.
На скамье сидел молодой священник и молча тревожно наблюдал за мной и епископом. Я не сомневался – он здесь только для того, чтобы быть свидетелем. Если во время нашей встречи разгорится спор, у епископа будет тот, кто подтвердит его версию случившегося.
Но на этой встрече прозвучало мало слов, потому что Эркенвальд снова надолго перестал обращать на меня внимание, согнувшись над столом и впившись глазами в слова, которые так старательно царапал.
– Если я не ошибаюсь, – внезапно заговорил он, не отрывая взгляда от пергамента, – датчане только что уничтожили самый большой флот из всех, когда-либо собиравшихся в Уэссексе. Я сомневаюсь, что они испугаются, если ты взбаламутишь воду своими несколькими веслами.
– Итак, мы оставим воды спокойными? – сердито спросил я.
– Осмелюсь сказать, – начал он, потом помедлил, выводя очередную букву, – осмелюсь казать, что король желал бы, чтобы мы не совершили ничего такого, что усугубило бы, – еще одна пауза, пока выводится еще одна буква, – усугубило бы злосчастную ситуацию.
– Злосчастная ситуация, – сказал я, – это когда его дочь ежедневно насилуют датчане? И ты ожидаешь, что мы будем бездействовать?
– Именно. Ты уловил суть моих приказов. Ты не будешь делать ничего, что ухудшило бы ситуацию.
Епископ все еще не смотрел на меня. Обмакнув перо в чернила, он осторожно дал стечь чернилам с кончика, после чего спросил:
– Как ты можешь помешать осе жалить тебя?
– Убью ее, прежде чем она ужалит, – ответил я.
– Ты можешь помешать ей, если не будешь двигаться, – сказал епископ. – Именно так мы и будем себя вести. Мы не будем делать ничего, что ухудшило бы положение дел. У тебя есть доказательства того, что госпожу насилуют?
– Нет.
– Она для них очень ценна, – сказал епископ, повторив мой собственный довод, который я привел в разговоре со Стеапой. – И я полагаю, они не сделают ничего, что уменьшило бы ее ценность. Без сомнения, ты лучше меня осведомлен об обычаях язычников, но, если у наших врагов есть хоть толика здравого смысла, они будут обращаться с пленницей с уважением, приличествующим ее сану.
Эркенвальд наконец взглянул на меня – искоса, с неприкрытым отвращением.
– Мне понадобятся воины, – сказал епископ, – когда придет время собирать выкуп.
Он имел в виду, что моим людям придется угрожать всем и каждому, кто имеет хоть одну жалкую монету.
– И каким может быть выкуп? – угрюмо спросил я, гадая, какого вклада Эркенвальд ожидает от меня.
– Тридцать лет тому назад во Франкии, – епископ снова писал, – аббата Луи из монастыря Святого Дениза взяли в плен. Благочестивого, хорошего человека. Выкуп за аббата и его брата составил шестьсот восемьдесят шесть фунтов золота и две тысячи двести пятьдесят фунтов серебра. Госпожа Этельфлэд – всего лишь женщина, но я не могу себе представить, чтобы наши враги согласились на меньшую сумму.
Я промолчал. Выкуп, упомянутый епископом, был невообразимым, однако Эркенвальд был явно прав, считая, что Зигфрид захочет получить такую же или, скорее всего, даже бо́льшую сумму.
– Итак, ты видишь, – холодно проговорил епископ, – что госпожа очень ценна для этих язычников, и они не захотят уменьшить ее цену. Я заверил в том господина Этельреда и был бы благодарен, если б ты тоже не лишал его этой надежды.
– У тебя есть вести от Зигфрида? – спросил я, думая, что Эркенвальд, похоже, не сомневается – с Этельфлэд обращаются хорошо.
– Нет, а у тебя?
Этот вопрос был вызовом. Епископ подразумевал, что я втайне веду переговоры с Зигфридом. Я не ответил, да епископ и не ждал от меня ответа.
– Я предвижу, – продолжал он, – что король пожелает сам руководить переговорами. Поэтому до тех пор, пока он здесь не появится или не даст мне иных приказаний, ты останешься в Лундене. Твои корабли никуда не поплывут!
И мои корабли никуда не поплыли. Зато поплыли норвежские корабли.
Торговля, которая летом всегда оживлялась, сошла на нет, когда стаи судов, увенчанных головами чудовищ, двинулись из Бемфлеота, чтобы прочесать устье. Мои лучшие источники информации умерли вместе с торговцами, хотя некоторым удалось проскользнуть вверх по реке. Большинство из них были рыбаками, привозящими свой улов на рыбный рынок Лундена, и они заявили, что теперь в пересыхающем ручье под высоким фортом Бемфлеота сушат кили больше пятидесяти судов.
Викинги стекались в устье.
– Они знают, что Зигфрид и его брат станут богатыми, – сказал я Гизеле в ночь после того, как епископ приказал мне не делать ничего, что могло бы ухудшить ситуацию.
– Очень богатыми, – сухо заметила Гизела.
– Достаточно богатыми, чтобы собрать армию, – горько продолжал я.
Потому что, как только будет заплачен выкуп, братья Тарглисон смогут одарять людей золотом, и со всех морей к ним явятся корабли, везя полчища, готовые вторгнуться в Уэссекс.
Мечтой братьев было завоевать все земли саксов. Некогда они надеялись сделать это с помощью Рагнара, но теперь, похоже, смогут осуществить свою мечту без помощи с севера, лишь благодаря пленению Этельфлэд.
– Они нападут на Лунден? – спросила Гизела.