Бернард Корнуэлл – Король зимы (страница 24)

Это была последняя наша вылазка в том году, и, хотя мы объявили ее большой победой, она выглядела жалкой по сравнению с подвигами Артура. Он не только изгнал саксов Эллы с севера Гвента, но и сокрушил армию Повиса, а вдобавок ухитрился отрубить закрытую щитом руку короля Горфиддида. Вражеский король спасся, но все равно это была великая победа, и весь Гвент и вся Думнония гудели от восторженных похвал Артуру. Овейну эти славословия радости не доставляли.

А Линет совсем обезумела. Я принес столько золота и серебра, что она смогла носить зимой бобровую шкуру и взять себе рабыню, девочку из Кернова, которую выкупила из дома Овейна. Девочка работала от рассвета до заката, а по ночам плакала в углу хижины, которую мы теперь называли своим домом. Если бедняжка плакала слишком громко, Линет колотила ее, а когда я пытался заступиться, била и меня. Все мужчины Овейна перебрались из тесных воинских домов Кар-Кадарна в уютное поселение в Линдинисе, где за невысоким земляным валом, возведенным еще римлянами, притулилась крытая соломой и выбеленная известкой наша с Линет хижина. Кар-Кадарн был в шести милях отсюда, и туда все устремлялись лишь в тех случаях, когда враг подходил слишком близко или в дни больших королевских праздников. Такой повод был у нас зимой, когда Мордреду стукнул год. Тот день совпал и с нежданной бедой, свалившейся на Думнонию. Впрочем, вряд ли это было случайное совпадение – над Мордредом просто тяготело дурное предзнаменование, и его шумное коронование самой судьбой было омрачено трагедией.

Церемония состоялась сразу после праздника зимнего солнцестояния. Мордреда должны были провозгласить королем, и на это торжество в Кар-Кадарне собрались все великие мужи Думнонии. Нимуэ прибыла на день раньше и зашла к нам в хижину, которую Линет по-праздничному украсила остролистом и плющом. Нимуэ перешагнула через порог, разрисованный узорами, охранявшими хижину от пришествия злых духов, затем села у нашего очага и откинула капюшон плаща.

Я улыбнулся, увидев ее золотой глаз.

– Мне он нравится, – сказал я.

– Он пустой, – проговорила она и смущенно постучала по глазу ногтем.

Линет заорала на рабыню, у которой сгорела похлебка из проросших зерен ячменя, и Нимуэ вздрогнула от этого проявления необузданного гнева.

– Ты несчастлив, – сказала она мне.

– Я счастлив, – уперся я, потому что юность не любит признаваться в ошибках.

Нимуэ оглядела неприбранную и почерневшую от дыма хижину и будто сразу все поняла о жизни обитателей.

– Линет не для тебя, – спокойно сказала она, поднимая с выстланного соломой пола половинку яичной скорлупы и с хрустом ее раздавливая, чтобы злой дух не смог укрыться в ней. – Твоя голова, Дерфель, устремляется в облака, а Линет привязана к земле. Она хочет быть богатой, а ты стремишься стать уважаемым. Это несоединимо.

Она пожала плечами, как бы давая понять, что сказанное ею не так уж и важно, и тут же принялась выкладывать новости из Инис-Видрина. Мерлин не вернулся, и никто не знал, где он, зато Артур прислал на восстановление Тора деньги, взятые у поверженного короля Горфиддида, а Гвилиддин надзирает за постройкой нового, более величественного замка. Пеллинор жив, как Друидан и Гудован-писец. Норвенна, продолжала Нимуэ, похоронена под алтарем монастырского храма священного терновника, где ее теперь чтят как святую.

– Что такое святой? – спросил я.

– Мертвый христианин, – быстро ответила она. – Их всех надо сделать святыми.

– А ты? – продолжал спрашивать я.

– Я жива, – тихо проговорила она.

– Ты счастлива?

– Ты всегда задаешь глупые вопросы, Дерфель. Если бы я хотела быть счастливой, то была бы тут с тобой, выпекала хлеб и следила, чтобы постель твоя была чистой.

– Что делает тебя несчастной?

Она плюнула в огонь, чтобы оградиться от моей глупости.

– Гундлеус жив, – жестко сказала она.

– Пленный и в Кориниуме, – заметил я, будто она и сама не знала, где ее враг.

– Я закляла его имя на камне, – сказала она и сверкнула на меня золотым глазом. – Он обрюхатил меня тогда, но я убила скверный плод при помощи спорыньи. Спорынья – это черный болезненный нарост на ржи, и женщины его используют, когда хотят вытравить из себя нежеланного ребенка. Мерлину спорынья помогала войти в сонное состояние, чтобы вести разговор с богами. Я как-то попробовала этого варева и болела несколько дней.

Линет настояла на том, чтобы показать Нимуэ все свои новые приобретения: таган, котел, сито, драгоценные камни, плащ, тонкую льняную сорочку и помятый серебряный кувшин, на одной стороне которого был изображен голый римский всадник, охотящийся на оленя. Нимуэ терпеливо все осмотрела, не очень искусно притворяясь, будто это ей интересно, а потом попросила меня проводить ее до Кар-Кадарна, где она собиралась провести ночь.

– Линет глупа, – сказала мне Нимуэ.

Мы шли вдоль узкой речушки, впадавшей в реку Кэм. Коричневые, хрупкие от мороза листья хрустели под ногами. День был ужасно холодным. Нимуэ хмурилась и от этого казалась еще красивее. Суровость шла ей, и она это знала.

– Ты мужаешь, – сказала она, покосившись на железные воинские кольца на моей левой руке.

Их было уже четыре. На правую я кольца не надевал, чтобы не мешали сжимать меч или копье.

– Удача, – скромно сказал я.

– Нет, не удача. – Она раскрыла левую ладонь, чтобы я мог видеть шрам. – Когда ты бьешься, Дерфель, я дерусь вместе с тобой. Ты собираешься стать великим воином – и станешь им.

– Стану?

Она напряглась. Небо, серое, тяжелое, словно плохо отполированный клинок, на западе, у самого горизонта, становилось желтоватым. Деревья по-зимнему чернели, в грязных проплешинах темнела увядшая прошлогодняя трава, дым от костров цеплялся за землю, будто боялся холодного, пустого неба.

– Ты знаешь, почему Мерлин покинул Инис-Видрин? – неожиданно спросила Нимуэ, ошарашив меня этим вопросом.

– Чтобы найти Знание Британии, – заученно ответил я, повторяя те слова, которые она произнесла на Высоком совете в Гленуме.

– Но почему сейчас? Почему не десять лет назад? – настойчиво спросила Нимуэ и сама же ответила: – Он ушел сейчас, Дерфель, потому, что настают дурные времена. Все хорошее станет плохим, все плохое будет еще хуже. Повсюду в Британии копятся силы. Все чувствуют, что скоро грянет великая битва. Иногда я думаю, что боги играют с нами. Они выкидывают все игральные кости разом, чтобы увидеть, чем все закончится. Саксы становятся сильнее и сильнее, и скоро они уже нахлынут целыми ордами, а не мелкими отрядами. Христиане, – она плюнула в речку, чтобы отвратить зло, – говорят, что скоро минет ровно пять сотен зим, как родился их несчастный Бог, и уверены, будто настает час их победы. – Она снова плюнула. – А мы, бритты? Мы деремся друг с другом, обкрадываем один другого, беспечно строим новые пиршественные залы, вместо того чтобы ковать мечи и острить копья. Нас ждут испытания, Дерфель, и поэтому, именно поэтому Мерлин должен упросить богов прийти нам на помощь.

Нимуэ остановилась около небольшой запруды и уставилась в неподвижную черную воду, готовую вот-вот застыть подо льдом. Следы копыт прошедшего по илистому берегу стада уже покрылись тонкой хрустящей корочкой.

– А Артур? – спросил я. – Он нас не спасет?

Она улыбнулась краешком губ:

– Артур для Мерлина то же, что ты для меня. Артур – меч Мерлина, но вы оба сами по себе. Мы даем вам силу, – она положила левую ладонь с ниточкой шрама на рукоять моего меча, – а потом позволяем идти своей дорогой. Мы должны доверять вам, верить, что вы не оступитесь и не отступитесь.

– Мне ты можешь верить! – воскликнул я.

Она лишь печально вздохнула, как это делала всегда в ответ на мои пылкие заявления, затем покачала головой:

– Никто из нас не знает, Дерфель, насколько сильным окажется наш меч, когда придет Испытание Британии, а оно придет. – Нимуэ повернулась и устремила взор на крепостные валы Кар-Кадарна, расцвеченные знаменами всех королей и вождей, явившихся к назначенной на завтрашнее утро коронации Мордреда. – Глупцы, – горько произнесла она. – О глупцы!

Артур прибыл на рассвете следующего дня. Он появился вместе с Морганой, которую прихватил в Инис-Видрине. Его сопровождали всего лишь два воина. Все трое восседали на больших боевых лошадях, были вооружены мечами и копьями, но без доспехов и щитов. Даже знамени своего Артур не взял. Он выглядел рассеянным и вел себя так, будто и на церемонию прибыл из простого любопытства. Агрикола, римский военачальник Тевдрика, явился вместо своего хозяина, который простудился. Величественный посланец Тевдрика тоже старался быть в стороне. Зато все остальные в Кар-Кадарне пребывали в волнении и опасались дурных предзнаменований. Был тут и принц Кадви из Иски с голубеющими от татуировки щеками, и принц Герайнт, правитель Камней, что на самой границе с саксами, и король Мелвас, оставивший полуразрушенную Венту. Все благородные персоны Думнонии, более ста человек, собрались в тот день в форте. Ночью валил мокрый снег, и к утру в Кар-Кадарне было скользко и грязно, но подул бодрящий западный ветер, и к тому моменту, когда Овейн вышел из замка с младенцем королевской крови на руках, солнце уже поднялось над холмами, окружавшими восточные подступы к Кар-Кадарну.