Бернард Корнуэлл – Горящая земля (страница 84)

Осферт и Эдуард стояли в этой стене бок о бок. Отец Коэнвулф, полный решимости оставаться рядом с этелингом, тоже спрыгнул вниз и кинулся поднимать засов на воротах. Мгновение он не мог распахнуть ворота, потому что люди Пирлига, вооруженные топорами, все еще рубили массивное дерево, но потом услышали, как Коэнвулф кричит им, чтобы они прекратили.

И тогда ворота распахнулись, и, под восходящим солнцем, под дымом, среди кружащих пчел, мы привели в Бемфлеот смерть.

Разумеется, с самого начала датчане были застигнуты врасплох нашим нападением. Они думали, что люди Стеапы отступили на рассвете, а вместо этого мы пошли на штурм. Но внезапность нападения не уменьшила их решимости и не подарила нам большого преимущества. Враги быстро оправились, они мужественно сражались, и, если бы мы не заставили пчел присоединиться к бою, датчане наверняка отбили бы нашу атаку. Но человек, которого кусает рой разъяренных пчел, не может как следует сражаться, поэтому мы ухватились за этот маленький шанс добраться до парапета.

А теперь мы открыли ворота, и саксы перебирались через ров и врывались в крепость… И датчане, ощутив, что произошла катастрофа, сломались.

Я так часто это видел! Воин сражается, как герой, делает женщин вдовами и детей сиротами, заставляет поэтов находить новые слова, чтобы описать его подвиги, а потом, совершенно внезапно, падает духом.

Сопротивление превращается в ужас.

Датчане, которые мгновение назад были страшными врагами, внезапно стали людьми, отчаянно ищущими безопасное место.

Они бежали.

Было только два места, куда они могли устремиться. Некоторые, менее удачливые, отступили к строениям на западном конце крепости, в то время как большинство протиснулись через ворота в длинной южной стене – ворота вели к деревянному причалу на берегу реки. Даже в отлив она была слишком глубока, чтобы перейти ее вброд, а моста там не было; вместо моста поперек русла был пришвартован корабль. И теперь датчане перебирались через его скамьи, чтобы добраться до берега Канинги, где ожидали те, кто не принимал участия в защите крепости.

Я послал Стеапу, чтобы тот очистил остров, и он повел телохранителей Альфреда через импровизированный мост, но датчане были не в настроении встречаться со Стеапой. Они бежали.

Несколько датчан, очень немногие, спрыгнули с южных и восточных укреплений, чтобы вброд перейти через ров, но в болотах были всадники Веостана, которые быстро и жестоко расправились с этими беглецами.

Куда больше датчан осталось внутри крепости, отступив к самому дальнему концу и построившись неровной «стеной щитов», – она сломалась под молотящими клинками саксов.

Вопили женщины и дети. Выли собаки. Большинство женщин и детей были на Канинге и требовали, чтобы их мужчины садились на корабли. Безопаснее всего датчанин чувствует себя на своем корабле. Когда все идет наперекосяк, воин возвращается в море и позволяет судьбе унести его туда, где перед ним откроется другая возможность разбогатеть.

Но большинство датских кораблей вытащили на берег, потому что судов было слишком много, чтобы поставить их все на якорь в узком русле.

Люди на Канинге бежали от атаки Стеапы. Некоторые вброд перешли реку, чтобы погрузиться на те суда, что были на плаву, но тут ударил Финан.

Он ждал до тех пор, пока люди, охранявшие восточный конец устья, не отвлеклись при виде кошмара, разворачивающегося на западе, и тогда повел своих восточных саксов – все они были из гвардии Альфреда – через заливаемый во время прилива берег.

– Дураки только-только приподняли борт судна, обращенный к морю, – позже рассказал мне Финан, – поэтому мы напали с другой стороны. Это было легко.

Я в том сомневался. Он потерял восемнадцать человек убитыми и почти тридцать тяжелоранеными, но захватил корабль. Финан не мог ни пересечь реку, ни перекрыть ее, но он был там, где я хотел.

А мы бились в крепости.

Саксы мстили за дымы над Мерсией. Они истребляли датчан. Мужчины пытались защитить свои семьи, крича, что они сдаются, но их рубили топорами и мечами. Большинство женщин и детей вбежали в большой дом – именно там собиралась огромная добыча Хэстена, которую сюда присылали.

Я плавал во Фризию, чтобы найти зал с сокровищами, а вместо этого нашел его в Бемфлеоте. Кожаные мешки, раздувшиеся от монет, серебряные распятия, сундуки с золотом, груды железа, слитки бронзы, кучи шкур. Я нашел клад.

В зале было темно. Несколько солнечных лучей пробивались через маленькие окошки восточного фронтона, увешанного бычьими рогами, но, кроме этих лучей, единственным источником света служил центральный очаг – вокруг него и громоздилось сокровище.

Его выставили напоказ. Оно говорило датчанам Бемфлеота, что Хэстен, их господин, будет дарителем золота. Люди, поклявшиеся в верности Хэстену, разбогатеют – и им достаточно было войти в этот зал, чтобы увидеть тому доказательство.

Они могли глазеть на сияющий клад и видеть новые корабли и новые земли. То был клад Мерсии, только вместо дракона его охраняла Скади.

А она была злее любого дракона.

Думаю, в тот момент ее пожирала ярость, ввергнувшая ее в ужасное безумие. Она стояла на груде драгоценностей, ее черные волосы, не покрытые шлемом, спутались дикими прядями. Она вопила, бросая нам вызов. Черный плащ свисал с ее плеч, а под ним была кольчуга, поверх которой Скади нацепила столько золотых цепей, сколько смогла подобрать из груды добычи.

Позади нее на высоком помосте, где стоял огромный деревянный стол, съежились женщины и дети. Я увидел там жену Хэстена и двух его сыновей, но они боялись Скади не меньше, чем нас.

Пронзительные завывания Скади остановили моих людей. Они заполнили ползала, но ярость Скади их устрашила. Они убили множество датчан, порубив их на покрытом тростником полу, пропитавшемся свежей кровью, но теперь молча глядели на женщину, которая их проклинала.

Я протиснулся между ними с окровавленным Вздохом Змея в руке, и при виде меня Скади указала на меня своим клинком.

– Предатель! – выплюнула она. – Ты нарушил клятву!

Я поклонился ей.

– Королева болот, – издевательски усмехнулся я.

– Ты пообещал! – завопила она.

Потом ее глаза удивленно распахнулись, а удивление перешло в ярость.

– Это она? – вопросила Скади.

Этельфлэд вошла в зал. Ей нечего было здесь делать. Я велел ей наблюдать и ждать в старой крепости, но, как только она увидела, что наши люди перебрались через укрепления, настояла на том, чтобы явиться в этот зал.

Не ней было бледно-голубое платье, очень простое, его подол намок, когда она пересекала реку. Поверх платья она накинула льняной плащ; на шее висело серебряное распятие, но выглядела она как королева.

На Этельфлэд не было золота, ее платье и плащ были запятнаны грязью, однако она словно светилась, и Скади перевела взгляд с Этельфлэд на меня и завопила, как умирающая лисица.

Потом внезапным гибким движением Скади спрыгнула с груды сокровищ и, скривив от ненависти губы, сделала выпад, целясь мечом в дочь Альфреда. Я шагнул и встал перед Этельфлэд.

Меч Скади соскользнул с железной кромки моего помятого щита с железным умбоном, а я пихнул его вперед.

Тяжелый щит врезался в Скади с такой силой, что она выпустила меч и закричала, опрокинувшись спиной на сокровища. Она лежала со слезами на глазах, но в ее голосе все еще слышалась ярость безумия.

– Проклинаю тебя! – прокричала она, показывая на меня. – Проклинаю твоих детей, твою женщину, твою жизнь, твою могилу, воздух, которым ты дышишь, еду, которую ты ешь, сны, которые тебе снятся, землю, по которой ты ступаешь.

– Так же как ты прокляла меня? – спросил кто-то.

И из тени в углу зала выползло существо, некогда бывшее человеком.

То был Харальд. Харальд, который возглавлял первое нападение на Уэссекс, который пообещал Скади корону королевы Уэссекса, который при Феарнхэмме был тяжело ранен и нашел убежище среди колючих кустов. Там он так мужественно вдохновлял сопротивление, что Альфред в конце концов заплатил ему, чтобы тот ушел. И вот викинг явился сюда, ища защиты Хэстена.

Харальд был сломленным человеком, калекой. Он наблюдал, как его женщина отправилась в постель к Хэстену, и таил в себе ненависть, которая была ничуть не меньше ненависти Скади.

– Ты прокляла меня, – сказал он, – потому что я не дал тебе трона.

Он ринулся к ней, волоча бесполезные ноги, подтягиваясь на сильных руках. Его желтые волосы, раньше такие густые, беспорядочно разметались, свисая, как бечева, вдоль искаженного от боли лица.

– Позволь мне сделать тебя королевой! – воскликнул он Скади и взял золотое крученое ожерелье из груды сокровищ.

Это была красивая вещь – три золотые проволоки, перекрученные вместе, завершавшиеся двумя медвежьими головами с глазами из изумруда.

– Будь королевой, моя любовь, – проговорил Харальд.

Его борода отросла до пояса, щеки ввалились, глаза потемнели, ноги были скрючены. Он носил простую рубашку и штаны под грубым шерстяным плащом.

Харальд Кровавые Волосы, некогда возглавлявший пять тысяч человек, тот, что сжег Уэссекс и посеял страх в сердце Альфреда, тащился по тростникам, протягивая ожерелье Скади, а она смотрела на него и лишь стонала.

Она не приняла протянутой короны, поэтому Харальд поднял золотое украшение и возложил ей на голову. Оно осталось там, хотя и сидело криво, – и Скади заплакала. Харальд подтащился ближе.