Бернард Корнуэлл – Горящая земля (страница 74)

Что могло означать двести или две тысячи, и благоразумие велело мне подождать, пока Финан не подсчитает точнее численность врага. Но я был в мрачном расположении духа, чувствовал свою обреченность и отчаянно нуждался в посланном богами знаке. Поэтому повернулся к Этельфлэд.

– Жди здесь со своими телохранителями, – распорядился я и, не дожидаясь ответа, вытащил из ножен Вздох Змея.

Звук длинного клинка, царапающего устье ножен, принес мне утешение.

– Датчане в нашем лагере! – крикнул я. – И мы их убьем!

Я бросил своего коня в галоп – того жеребца, что забрал у Алдхельма. Это был хороший конь, должным образом вышколенный, но я все еще не привык к нему. Элфволд догнал меня.

– Сколько их там? – спросил он.

– Достаточно! – крикнул я в ответ.

Меня захлестнула волна азарта и легкомыслия – я знал, что это глупо. Но рассудил так: датчане нападут на лагерь, почти сразу поймут, что мы этого ждали, и тогда будут вести себя осторожно. Хотелось, чтобы они не успели ничего понять, поэтому заставил коня перейти на рысь. Весь мой отряд, больше трехсот человек, вереницей следовал за мной по тропе. Первые дневные тени лежали в колеях, птицы взлетали из леса впереди.

Я повернулся в седле – и увидел копья и мечи, топоры и щиты. Воины-саксы в серых кольчугах в сером рассвете, с суровыми лицами под козырьками шлемов. И во мне стала вздыматься ярость битвы. И жажда убийства. Я пребывал в мрачном настроении, решив, что должен бросить себя на милость богов. Если они хотят, чтобы я выжил, если пряхи желают вплести мою нить обратно в золотую ткань, тогда я переживу это утро. Знамения и знаки, мы делаем то, что они велят, – поэтому и поскакал вперед, чтобы выяснить волю богов. Это было глупо.

Слева от нас появились всадники, заставив меня вздрогнуть, но это были лишь Финан и его оставшиеся семеро людей, галопом присоединившиеся к нам.

– Их, должно быть, три сотни, – крикнул он. – А может, и четыре!

Я молча кивнул и снова ткнул пятками коня.

Дорога к старому дому была достаточно широкой, чтобы четыре или пять человек могли ехать в ряд. Финан, наверное, ждал, что я остановлю наших всадников недалеко от небольшого пространства, которое мы расчистили вокруг дома, и построю людей в линию за деревьями, но во мне поселилась беспечность.

Впереди вспыхнул свет. День все еще был серым, ночь окутывала западный горизонт, но этот новый, внезапно загоревшийся свет был ярко-красным. Я догадался, что датчане подожгли тростниковую крышу дома, так пусть теперь этот огонь озарит их гибель.

Я видел край леса и поваленные стволы деревьев, срубленных нами вчера, видел тусклый свет гаснущих лагерных костров, темные силуэты людей и лошадей и мерцание огня, отражающегося от шлемов, кольчуг и оружия.

И снова погнал жеребца вперед, и проревел боевой клич:

– Убейте их!

Мы налетели неровным строем, вырвавшись из-за деревьев с мечами и копьями, полные ненависти и ярости, и, едва появившись на расчищенном месте, я понял, что мы в меньшинстве. Датчане явились большим отрядом, по меньшей мере в четыре сотни, и многие из них все еще сидели в седлах. Но они рассы́пались по лагерю, и лишь некоторые заметили наше появление раньше, чем наши лошади и клинки появились в рассветном мареве.

Самое большое скопление врага было на западном крае вырубки; датчане пристально смотрели туда, где за темной землей слабо сверкало зарево от огней Лундена. Может, они подозревали, что мы оставили любую надежду захватить крепости и под покровом ночи, крадучись, отступили к далекому городу.

Вместо этого мы явились с востока; за нами мерцал разгорающийся свет. Услышав первые вопли и крики, датчане повернулись.

Теперь нас освещал красный огонь горящей крыши старого дома. Красный огонь блестел, отражаясь от зубов лошадей, наших кольчуг и клинков; я все еще вопил, замахнувшись мечом на первого противника. Он был пешим и держал копье с широким наконечником, которое попытался направить на моего коня, но Вздох Змея попал ему в голову, а я поднял меч и ринулся на следующего противника, не побеспокоившись взглянуть, какую рану нанес. Я просто продолжал рваться вперед, нагоняя на врагов все больше страха.

Мы застали их врасплох и на несколько мгновений стали повелителями резни, когда рассыпались, покинув дорогу, и рубили пеших людей, искавших поживу между умирающими лагерными кострами.

Я увидел, как Осферт ударил человека по голове обухом топора, сбив с врага шлем и послав датчанина спиной вперед в костер. Этот воин, должно быть, имел привычку после еды вытирать руки о волосы, потому что жир вспыхнул мгновенно и ярко. Враг корчился и вопил, голова его напоминала маяк, когда он, шатаясь, встал на ноги, потом его затоптала лавина всадников.

Искры взлетали под ударами копыт, лишившиеся седоков лошади в панике бежали.

Финан был рядом со мной. Финан, Сердик, Ситрик и я – мы вместе подлетели к большой группе конных воинов, которые глазели на запад через землю, затененную ночью. Я все еще кричал, налетев на них, замахнувшись мечом на желтобородого человека, который отразил удар поднятым щитом. Потом он получил удар копьем под щит, и наконечник, пробив его кольчугу, вонзился в живот.

Что-то обрушилось на мой щит, но я не мог посмотреть влево, потому что щербатый воин пытался воткнуть меч в шею моего скакуна. Я отбил клинок Вздохом Змея и рубанул врага по руке, но его кольчуга выдержала удар.

Теперь мы были в самой гуще врагов и не могли двигаться дальше, но другие мои люди мчались нам на помощь.

Я ринулся на щербатого, но тот был быстрым и отразил щитом мой меч… А потом его лошадь споткнулась. Ситрик ударил его топором, и я мельком увидел разрубленный металл и внезапно хлынувшую кровь.

Я пытался заставить своего коня перемещаться. Среди всадников находились пешие датчане, и, если бы кто-нибудь из них полоснул по ногам моего скакуна, я бы вылетел из седла, а человек не бывает более беззащитен, чем упав с лошади.

Справа по моему животу скользнуло копье и воткнулось в изнанку моего щита, а я махнул Вздохом Змея назад, целя в бородатое лицо. Я почувствовал, как дробятся зубы противника, и рванул меч обратно, чтобы край клинка нанес более глубокую рану.

Пронзительно ржала лошадь, люди Элфволда были теперь в гуще боя, и наше нападение разделило силы датчан. Некоторые из них отступили вниз по холму, но большинство отступило на север или на юг вдоль перевала; теперь они перестроились и ринулись на нас с двух сторон, издавая воинственные кличи.

Солнце встало, яркое и слепящее, дом превратился в пылающий ад, такой же яркий, как солнце, в воздухе кружились искры.

Хаос. Недолго на нашей стороне оставалось преимущество внезапности, датчане быстро оправились и сомкнулись вокруг нас.

Вершина холма у обрыва превратилась в место смятения – там топтались кони, кричали люди, раздавались резкие звуки метала, ударяющего о металл.

Я повернул на север и пытался согнать датчан с холма, но они были так же полны решимости прикончить нас, как мы – их. Я парировал удар меча, наблюдая за тем, как воин стиснул зубы, пытаясь отсечь мне голову. Столкновение клинков заставило мою руку дернуться вверх, но я остановил замах вражеского меча и ударил датчанина в лицо рукоятью Вздоха Змея. Тот атаковал снова, попал мне по шлему, отчего голова наполнилась звоном; тогда я вновь ударил его. Я находился слишком близко к противнику, чтобы пустить в ход край клинка, а датчанин сильно саданул меня по правой руке краем щита.

– Дерьмо, – натужно бросил он мне.

Его шлем был украшен жгутами желтой шерсти, поверх кольчужных рукавов он носил браслеты, что указывало на человека, добывшего сокровище в битве. В его глазах, отражавших свет огня, стояла ярость. Он так хотел меня убить!

Мой украшенный серебром шлем и еще больше браслетов, чем у него, говорили о том, что я – известный воин. Может, он даже знал меня и желал похвастаться, что убил Утреда Беббанбургского.

Я увидел, как противник опять стиснул зубы, пытаясь полоснуть меня мечом по лицу, а потом его гримаса ярости превратилась в гримасу удивления, глаза широко распахнулись, красный свет в них погас. Он издал булькающий звук, тряхнул головой, отчаянно пытаясь удержать дрогнувший меч, когда топор врезался ему в спину.

Ситрик снова замахнулся топором, и человек этот с невнятным звуком рухнул с седла. И тут мой конь завизжал и шатнулся вбок: пеший датчанин воткнул копье в его живот. Финан сбил этого датчанина своим конем, а я выдернул ноги из стремян.

Мой скакун рухнул, дергаясь и дрыгая ногами; он все еще визжал, а моя правая нога оказалась под ним.

Другой конь опустил копыто в волоске от моего лица. Я прикрылся щитом и попытался выбраться из-под жеребца. В мой щит врезался чей-то клинок. Лошадь наступила на Вздох Змея, и я чуть его не лишился. Мир превратился в мешанину стука копыт, воплей и смятения. Я снова попытался выбраться, а потом что-то – то ли клинок, то ли копыто – ударило по задней части моего шлема, и полный смятения мир стал черным.

Я был оглушен и слышал, как в темноте кто-то жалобно стонет. Оказалось, это был я. С меня пытались стащить шлем; когда тот, кто это делал, понял, что я еще жив, он приставил нож к моим губам. Помню, я подумал о Гизеле и отчаянно проверил, держу ли я рукоять Вздоха Змея. Но рукояти не было в моей руке, и я завопил, зная, что буду лишен веселья Валгаллы. А потом все заволокло красным.