Бернард Корнуэлл – Горящая земля (страница 22)
Вторая причина нашего успеха – это скорость, с которой мой клин разбил «стену щитов» Харальда. Такие атаки не всегда срабатывают, но мы имели преимущество, находясь выше по склону, и датчане, думаю, уже пали духом из-за бойни за бродом. И потому мы победили.
Сжечь – значит поступить со всем этим незаслуженно хорошо. Может, я должен порвать поэму на куски и оставить в нужнике?
Мы слишком устали, чтобы как следует организовать преследование, и наши люди были ошеломлены быстротой своего триумфа. А еще они нашли эль, мед и франкское вино в седельных сумках датчан, и многие напились, бродя по залитому ими кровью полю битвы.
Некоторые начали стаскивать трупы датчан в реку, но трупов было так много, что тела нагромоздились у быков римского моста, образовав дамбу, и берега брода затопило.
Кольчуги свалили в кучу, как и трофейное оружие. Пленники сидели под охраной в амбаре, их всхлипывающие женщины и дети собрались снаружи, в то время как Скади заперли в пустом зернохранилище, где ее сторожили двое моих людей.
Альфред, естественно, пошел в церковь, чтобы вознести благодарность своему Богу, и все священники и монахи отправились с ним.
Епископ Ассер помедлил, прежде чем отправиться на молитву. Он пристально смотрел на убитых и на добычу, потом перевел холодный взгляд на меня. Он просто молча глазел на меня, как будто я был одним из двухголовых телят, которых показывают на ярмарках. В конце концов, с озадаченным видом, жестом велел Эдуарду идти вместе с ним в церковь.
Эдуард заколебался. Он был застенчивым молодым человеком, но было ясно: наследник чувствует, что должен что-то мне сказать, но понятия не имеет, какие подобрать слова. Вместо него заговорил я:
– Поздравляю, господин.
Он нахмурился, на мгновение озадаченно взглянул на Ассера, но потом дернулся и выпрямился:
– Я не дурак, господин Утред.
– Я никогда так и не думал.
– Ты должен меня научить.
– Научить тебя?
Он махнул в сторону кровавой бойни; на мгновение его лицо исказил страх.
– Тому, как ты это делаешь, – выпалил Эдуард.
– Ты думаешь так, как думает твой враг, господин, а потом думаешь еще усерднее.
Я бы сказал больше, но вдруг увидел Сердика в проулке между домами. Я повернулся к нему, но меня отвлек епископ Ассер, сурово окликнувший Эдуарда, а когда я снова обернулся, Сердика уже не было. Но его и не могло там быть, сказал я себе. Ведь он в Лундене, охраняет Гизелу. И я решил, что усталость просто дурачит меня.
– Вот, господин.
Ситрик, который раньше был моим слугой, а теперь – одним из моих гвардейцев, уронил тяжелую кольчугу у моих ног.
– Она из золотых колец, господин! – возбужденно проговорил он.
– Так оставь ее себе.
– Господин? – Он удивленно уставился на меня.
– У твоей жены большие запросы.
Ситрик женился на шлюхе Эльсвит, не слушая моих советов и без моего разрешения, но я простил его и после был удивлен, что брак оказался счастливым. Теперь у них было уже двое детей – крепких маленьких мальчиков.
– Забери ее, – сказал я.
– Спасибо тебе, господин! – Ситрик подхватил кольчугу.
Время замедляет свой бег.
Странно, что я забываю некоторые вещи. Не могу полностью вспомнить тот миг, когда я вел клин к строю Харальда. Смотрел ли я ему в лицо? Вправду ли я помню свежую лошадиную кровь, брызнувшую с его бороды, когда он повернул голову? Или я смотрел на воина слева от Харальда, прикрывавшего его щитом?
Я столько всего забыл, но запомнил мгновение, когда Ситрик поднял кольчугу. Я увидел человека, ведущего дюжину захваченных лошадей через разлившийся брод. Двое других тащили тела, чтобы высвободить их из горы трупов у разрушенного моста. У одного из них были рыжие курчавые волосы, второй согнулся пополам, смеясь над какой-то шуткой.
Трое других швыряли трупы в реку, добавляя их к дамбе быстрей, чем та пара могла ее разгрести.
Тощая собака растянулась на улице, где Осферт, незаконнорожденный сын Альфреда, разговаривал с госпожой Этельфлэд. Меня удивило, что она не в церкви вместе с отцом, братом и мужем. А еще то, что она и ее сводный брат, похоже, очень быстро наладили дружеские отношения.
Я помню, как Осви, мой новый слуга, который вел Смоку через улицу, приостановился, чтобы поговорить с женщиной, – тогда я понял, что жители Феарнхэмма возвращаются. Я полагал, что они спрятались в ближайших лесах, едва завидев вооруженных людей на другом берегу реки.
Еще одна женщина, в тускло-желтом плаще, кривым ножом отреза́ла у мертвого датчанина палец с кольцом.
А еще помню иссиня-черного ворона, кружащего в пахнущем кровью небе, и свой бурный восторг при виде птицы. Был ли это один из двух воронов Одина? Услышали ли сами боги о свершившейся бойне?
Я засмеялся, и смех мой выглядел неуместным, потому что, насколько я помню, в тот миг царила тишина. Пока не заговорила Этельфлэд.
– Господин?
Она подошла ближе и пристально посмотрела на меня.
– Утред? – ласково окликнула она.
Финан стоял в паре шагов за ней, а с ним – Сердик, и вот тогда я понял. Понял, но ничего не сказал, а Этельфлэд подошла ко мне и положила ладонь на мою руку.
– Утред? – снова проговорила она.
Кажется, я молча посмотрел ей в лицо. Ее голубые глаза блестели от слез.
– Роды, – произнесла Этельфлэд нежно.
– Нет, – очень тихо проговорил я. – Нет.
– Да, – сказала она просто.
Финан смотрел на меня с болью на лице.
– Нет!
– И мать, и дитя, – прошептала Этельфлэд.
Я закрыл глаза. Мой мир потемнел, стал черным, потому что моя Гизела умерла.
«Wyn eal gedreas».
Это еще из одной поэмы, которую иногда поют в моем доме. Это печальная поэма и потому правдивая.
«Wyrd bið ful ãræd», – говорится в ней. Судьбы не избежать. И «wyn eal gedreas» – всякая радость умирает.
Вся моя радость умерла, и я погрузился во тьму.
Финан сказал, что я выл, как волк; может, я действительно выл, хотя и не помню этого. Горе надлежит скрывать. Человек, который сперва пропел, что судьбы не избежать, продолжил песню словами: должны сковать цепями наши самые сокровенные мысли. От опечаленного разума нет толку, сказал он, и надлежит скрывать печальные мысли. Может, я и вправду выл, но потом потряс руку Этельфлэд и зарычал на людей, сваливавших трупы в реку. Я приказал двум из них помочь тем, что пытались оттащить тела, застрявшие между быками разрушенного моста.
– Позаботься о том, чтобы наших лошадей свели вниз с вершины холма, – приказал я Финану.
В тот момент я не думал о Скади, иначе позволил бы Вздоху Змея забрать ее гнилую душу.
Только позже я догадался, что Гизелу убило проклятие, потому что она умерла в то самое утро, когда Харальд заставил меня освободить Скади. Сердик отправился рассказать мне о случившемся. С тяжелым сердцем он гнал коня через кишащую датчанами страну к Эскенгаму только для того, чтобы обнаружить, что мы оттуда уехали.
Услышав печальную новость, Альфред пришел ко мне, взял за руку и повел по улице Феарнхэмма. Он хромал, и люди расступались, давая нам дорогу. Альфред стискивал мой локоть и, казалось, дюжину раз собирался заговорить, но слова всякий раз замирали у него на губах. В конце концов он остановил меня и посмотрел мне в глаза.
– У меня нет ответа на вопрос, почему Господь посылает такое горе, – сказал он, а я промолчал. – Твоя жена была жемчужиной, – продолжал Альфред. Он нахмурился, и его следующие слова прозвучали тем щедрее, чем труднее ему далось их произнести. – Я молюсь, чтобы твои боги даровали тебе утешение, господин Утред.
Он подвел меня к римскому зданию, которое теперь превратили в королевский дом. В этом доме Этельред неловко взглянул на меня, в то время как дорогой отец Беокка смутил меня, вцепившись в мою правую руку и вслух молясь о том, чтобы его Бог обошелся со мной милосердно. Беокка плакал. Гизела хоть и была язычницей, но он ее любил.