Бернард Корнуэлл – Форт (страница 57)

Путь «Фелисити» был мучителен. Правым галсом лодка шла неплохо, но ветер неизбежно сносил ее все ближе к восточному берегу, и тогда Джеймсу приходилось ложиться на долгий левый галс, который при набегающем приливе, казалось, уносил его все дальше от утеса Маджабигвадуса, под которым он хотел бросить якорь. Но Джеймс привык к юго-западному ветру. «Ветер не поторопишь, — говаривал его отец, — и не переубедишь, так что и злиться на него нет смысла». Джеймс гадал, что бы его отец подумал о мятеже. Ничего хорошего, полагал он. Его отец, как и многие жившие у реки, гордился тем, что он англичанин. Ему было неважно, что Флетчеры прожили в Массачусетсе больше ста лет, они все равно оставались англичанами. Старая, пожелтевшая гравюра с изображением короля Карла I висела в бревенчатом доме все детство Джеймса, а теперь была прибита над кроватью его больной матери. Король выглядел надменно, но в то же время как-то печально, словно знал, что однажды мятеж положит конец его правлению и приведет на плаху. В Бостоне, как слышал Джеймс, была таверна под названием «Голова Кромвеля», и ее вывеска висела так низко над дверью, что людям приходилось склонять головы перед цареубийцей каждый раз, когда они входили. В свое время эта история привела его отца в ярость.

Он завел «Фелисити» на галсе в бухту к северу от утеса. Теперь грохот канонады между фортом и позициями мятежников стал оглушительным, а дым от орудий плыл над полуостровом, словно туча. Он снова шел левым галсом, но этот галс будет коротким, и Джеймс знал, что доберется до берега задолго до наступления темноты. Он прошел под кормой транспортного шлюпа «Индастри» и помахал его капитану, Уиллу Янгу. Тот в ответ крикнул что-то добродушное, но слова потонули в грохоте пушек.

Джеймс сменил галс, чтобы пройти вдоль борта «Индастри», где был закреплен баркас. В баркасе сидели трое, а над ними, у планширя шлюпа, двое матросов целились в них из мушкетов. И тут Джеймс с ужасом узнал троих пленников: Арчибальд Хейни, Джон Лимбернер и Уильям Гринлоу, все из Маджабигвадуса. Хейни и Лимбернер были друзьями его отца, а Уилл Гринлоу не раз ходил с Джеймсом на рыбалку вниз по реке и даже пару раз приударял за Бет, правда, безуспешно. Все трое были тори, лоялистами, а теперь, очевидно, стали пленниками. Джеймс потравил шкоты, и «Фелисити» замедлила ход и задрожала.

— Какого дьявола ты связался с этими мерзавцами? — крикнул Арчибальд Хейни. Хейни был ему как дядя.

Не успел Джеймс и слова вымолвить в ответ, как над баркасом у планширя появился матрос. Он нес деревянное ведро.

— Эй, тори! — крикнул матрос и опрокинул ведро, вылив на головы пленников мочу и нечистоты. Двое охранников рассмеялись.

— Какого черта вы это сделали? — заорал Джеймс.

Матрос что-то буркнул в ответ и отвернулся.

— Они выставляют нас сюда на час в день, — горестно произнес Уилл Гринлоу, — и выливают на нас свои помои.

Прилив уносил «Фелисити» на север, и Джеймс выбрал кливер-шкот, чтобы набрать ход.

— Мне очень жаль, — крикнул он.

— Ты еще пожалеешь, когда король спросит, кто был ему верен! — гневно выкрикнул Арчибальд Хейни.

— Англичане обращаются с нашими пленными куда хуже! — проревел Уилл Янг с кормы «Индастри».

Джеймсу снова пришлось лечь на левый галс, и ветер понес его прочь от шлюпа. Арчибальд Хейни что-то крикнул, но слова унес ветер. Все, кроме одного. «Предатель».

Джеймс снова сменил галс и повел лодку к пляжу. Он отдал якорь, убрал грот и стаксели, а затем окликнул проходящий лихтер, чтобы добраться до берега сухим. Предатель, мятежник, тори, лоялист? Будь его отец жив, осмелился бы он стать мятежником?

Он взобрался на утес, забрал из своего укрытия мушкет и пошел на юг, к Дайс-Хед, чтобы найти Пелега Уодсворта. Солнце уже садилось, отбрасывая длинную тень на хребет и берег гавани. Люди Уодсворта собирались под деревьями, где их не было видно из форта.

— Что-то ты задумчив, юный Джеймс, — приветствовал его Уодсворт.

— Все в порядке, сэр, — ответил Джеймс.

Уодсворт присмотрелся к нему.

— В чем дело?

— Вы знаете, что они делают с пленными? — спросил Джеймс и затем выпалил все как на духу. — Они мои соседи, сэр, — сказал он, — и они назвали меня предателем.

Уодсворт слушал терпеливо.

— Это война, Джеймс, — мягко сказал он, — и она пробуждает в нас страсти, о которых мы и не подозревали.

— Но это хорошие люди, сэр!

— А если мы их отпустим, — сказал Уодсворт, — они станут работать на наших врагов.

— Да, станут, — признал Джеймс.

— Но это не повод дурно с ними обращаться, — твердо произнес Уодсворт, — и я поговорю с генералом, обещаю, — хотя прекрасно понимал, что никакой его протест ничего не изменит. Люди были озлоблены. Они хотели, чтобы эта экспедиция скорей закончилась. Они хотели домой. — И ты не предатель, Джеймс, — добавил он.

— Нет? Мой отец сказал бы, что предатель.

— Твой отец был британцем, — сказал Уодсворт, — и ты, и я родились британцами, но теперь все изменилось. Мы — американцы.

Он произнес это слово так, словно еще не привык к нему, но при этом ощутил укол гордости. И сегодня ночью, подумал он, американцы сделают маленький шаг к своей свободе. Они атакуют батарею.

В темноте.

* * *

После захода солнца к ополченцам Уодсворта присоединились индейцы. Они появились беззвучно, и, как всегда, Уодсворт ощутил беспокойство от их присутствия. Он не мог отделаться от впечатления, что смуглокожие воины оценивают его и находят не на высоте, но заставил себя приветливо улыбнуться в ночной тьме.

— Рад, что вы здесь, — сказал он Джонни Перо, который, по-видимому, был их вождем.

Джонни Перо, получивший свое прозвище от Джона Пребла, который вел переговоры со штатом от имени племени пенобскот, не ответил и даже не кивнул в знак приветствия. Он и его люди — этой ночью он привел шестнадцать человек — присели на корточки на опушке леса и принялись скрести точильными камнями по лезвиям своих коротких топориков. Томагавки, надо полагать. Уодсворт гадал, не пьяны ли они. Приказ генерала не давать индейцам спиртного успеха не имел, но, насколько Уодсворт мог судить, эти люди были трезвы как церковные старосты. Впрочем, ему было все равно — пьяные они или трезвые, но индейцы были одними из его лучших воинов, хотя Соломон Ловелл относился к их верности более скептически.

— Они потребуют что-то в обмен на помощь, — говорил он Уодсворту, — и не только вампум. Оружие, скорее всего, а уж что они с ним будут делать — лишь одному Богу известно.

— Охотиться?

— Охотиться на что? Или на кого?

Но индейцы уже были здесь. У семнадцати воинов были мушкеты, но все они предпочли взять томагавки в качестве основного оружия. Ополченцы и морпехи были вооружены мушкетами с примкнутыми штыками.

— Не хочу, чтобы кто-то начал стрельбу раньше времени, — сказал Уодсворт своим ополченцам и в слабом свете убывающей луны увидел непонимание на слишком многих лицах. — Не взводите курки до самого момента, когда понадобится стрелять, — сказал он им. — Если споткнетесь и упадете, я не хочу, чтобы ваш случайный выстрел всполошил врага. А ты, — он указал на маленького мальчика, вооруженного штыком в ножнах и огромным барабаном, — держи свой барабан в тишине, пока батарея не будет захвачена!

— Да, сэр.

Уодсворт подошел к мальчику, которому на вид было едва ли больше одиннадцати-двенадцати лет.

— Как тебя зовут, мальчик?

— Джон, сэр.

— Джон кто?

— Джон Фрир, сэр.

Голос у Джона Фрира еще не ломался. Он был худ как щепка. Одна кожа да кости, и только глаза огромные, но глаза эти горели, а спину он держал прямо.

— Хорошее имя, — сказал Уодсворт, — свободный Фрир. Скажи-ка мне, Джон Фрир, ты грамоте обучен?

— Грамоте, сэр?

— Читать или писать умеешь?

Мальчик смутился.

— Читать немного умею, сэр.

— Тогда, когда все это закончится, — сказал Уодсворт, — мы должны будем научить тебя остальному, а?

— Да, сэр, — без особого энтузиазма ответил Фрир.

— Он приносит нам удачу, генерал, — вмешался пожилой мужчина. Он покровительственно положил руку на плечо мальчика. — Мы не можем проиграть, если Джонни Фрир с нами, сэр.

— Где твои родители, Джон? — спросил Уодсворт.

— Оба умерли, — ответил пожилой мужчина, — а я его дед.

— Я хочу остаться с ротой, сэр! — с жаром выпалил Джон Фрир. Он догадался, что Уодсворт подумывает приказать ему остаться.

— Мы за ним присмотрим, сэр, — сказал дед, — мы всегда присматриваем.

— Просто держи свой барабан в тишине, пока мы их не разобьем, Джон Фрир, — сказал Уодсворт и потрепал мальчика по голове. — А после можешь хоть мертвых будить, мне все равно.

У Уодсворта было триста ополченцев, вернее, двести девяносто девять ополченцев и один маленький барабанщик. Солтонстолл сдержал слово и прислал пятьдесят морпехов, а к ним добавил два десятка матросов с «Уоррена», вооруженных абордажными саблями, пиками и мушкетами.

— Команда рвется в бой, — объяснил Карнс присутствие моряков.

— Мы им очень рады, — сказал Уодсворт.

— И они будут драться! — с энтузиазмом добавил Карнс. — Это сущие демоны.

Моряки были на правом фланге. Ополченцы и индейцы — в центре, а капитан Карнс со своими морпехами — на левом. Лейтенант Деннис был вторым по команде у морпехов. Все они выстроились на опушке леса у Дайс-Хед, неподалеку от могилы капитана Уэлча, а к востоку от них земля плавно спускалась к батарее «Полумесяц». В слабом свете луны Уодсворт видел вражеское земляное укрепление, и даже если бы было совсем темно, его расположение выдавали два небольших костра, горевших за укреплением. На горизонте темным силуэтом вырисовывался форт.