Бернард Корнуэлл – Экскалибур (страница 84)

– Через час, – жестоко прервал я их восторженные излияния, – здесь будут Мордредовы люди. К тому времени нам следует убраться как можно дальше, а твоим женщинам, госпожа, неплохо бы укрыться среди болот. Людям Мордреда плевать, что они монахини; их изнасилуют всех до единой.

Моргана яростно зыркнула на меня единственным глазом, что поблескивал в отверстии маски.

– А без бороды ты смотришься лучше, Дерфель, – заметила она.

– Зато без головы стану смотреться куда хуже, госпожа. Мордред, видишь ли, сооружает курган из отрубленных голов на Кар-Кадарне.

– Не знаю, с какой стати нам с Сэнсамом спасать ваши грешные жизни, – пробурчала она, – но Господь учит нас милосердию. – Моргана выскользнула из объятий Сэнсама и громко завопила, будя женщин. Нас с Талиесином отправили в церковь, вручили корзину и велели наполнить ее храмовым золотом; в деревню послали женщин – поднимать лодочников. Расторопности и деловитости Морганы оставалось только дивиться. Монастырь захлестнула паника, но Моргана все держала под контролем, так что не прошло и нескольких минут, как первые женщины уже рассаживались в плоскодонки и отплывали в туманное марево.

Мы отбыли последними, и готов поклясться: в ту минуту, когда наш перевозчик оттолкнулся шестом и лодка заскользила по темной воде, с востока донесся цокот копыт. Талиесин, устроившись на носу, запел плач об Идфаэле, но Моргана прикрикнула на него, требуя прекратить языческую музыку. Бард отнял руку от маленькой арфы.

– Музыка не служит никому, госпожа, – мягко отчитал ее он.

– Твоя музыка – от дьявола, – проворчала Моргана.

– Но не вся, – возразил Талиесин и вновь запел, на сей раз песнь, которую я не слыхивал прежде. – При реках Вавилона, – пел он, – там сидели мы, проливая горькие слезы, и вспоминали свой дом[7]. – И я заметил, что Моргана проводит пальцем под маской, словно смахивает слезы. А бард все пел и пел, а высокий Тор отступал все дальше, и болотные туманы одевали нас белым саваном, и лодочник направлял плоскодонку сквозь шепчущие тростники по черной водной глади. Талиесин умолк; теперь тишину нарушало лишь журчание воды у борта да всплеск шеста, резко уходящего вниз, чтобы вновь подтолкнуть нас вперед.

– Тебе следовало бы петь для Христа, – с укором промолвил Сэнсам.

– Я пою для всех богов, – промолвил Талиесин, – ибо в грядущие дни нам понадобится их помощь.

– Бог един! – яростно воскликнула Моргана.

– Как скажешь, госпожа, – мягко отозвался Талиесин, – но боюсь, нынче ночью Он оказал тебе дурную услугу. – И Талиесин указал назад, на Инис-Видрин, и все мы, обернувшись, увидели, как в белесой дымке позади нас разливается синевато-багровый отсвет. Мне уже случалось видеть такое зарево, здесь, на этом самом озере, сквозь точно такие же туманы. То пылали дома, то полыхала соломенная кровля. Мордред последовал за нами, и святилищу Святого Терния, где покоилась в земле его мать, суждено было сгореть дотла, но мы были в безопасности среди болот, куда никто не смел сунуться без проводника.

В Думнонию вновь пришло зло.

Но мы спаслись и на рассвете отыскали рыбака, который за золото согласился отплыть в Силурию. Так я вернулся домой к Артуру.

И к новому ужасу.

Глава 4

Кайнвин занедужила.

Хворь подкосила ее внезапно, в единый миг, рассказала мне Гвиневера. Лишь несколько часов спустя после моего отъезда из Иски Кайнвин вдруг задрожала в ознобе, затем накатил жар, и к вечеру она уже на ногах не стояла. Больную уложили в постель, Морвенна принялась за ней ухаживать, а ведунья заварила ей мать-и-мачехи с рутой и положила на грудь целительный амулет. К утру кожа Кайнвин покрылась чирьями. Все суставы ныли, горло сводило, дыхание вырывалось с трудом. Она бредила, металась на постели и хрипло звала Диан.

Морвенна попыталась подготовить меня к мысли о том, что Кайнвин умрет.

– Мама думает, на нее наложили проклятие, отец, – рассказала она, – потому что в день, когда ты уехал, забрела к нам какая-то женщина и попросила поесть. Мы дали ей ячменя, но когда она ушла, на дверном косяке осталась кровь.

Я тронул рукоять Хьюэлбейна.

– Проклятие можно снять.

– Мы позвали друида с Кефу-криба, – поведала Морвенна, – и он соскреб кровь с двери и дал нам ведьмин камень… – Голос ее прервался; чуть не плача, она глядела на камень с дыркой, что висел ныне над кроватью Кайнвин. – Проклятие не развеялось! Она умрет!

– Когда-нибудь, но не сейчас, – возразил я, – не сейчас.

В неизбежную смерть Кайнвин мне не верилось, ведь она всегда отличалась завидным здоровьем. Ни одного седого волоска на голове, и почти все зубы целы; когда я уезжал из Иски, Кайнвин бегала и резвилась, как девочка, а теперь вдруг разом постарела и обессилела. Ее терзала боль. Она не могла рассказать нам, как ей тяжко, но мука читалась в ее лице, а по щекам струились слезы – немое свидетельство страданий.

Талиесин долго глядел на нее и наконец согласился, что Кайнвин прокляли, однако Моргана лишь презрительно фыркнула.

– Языческие суеверия! – ругалась она, и отыскивала все новые травы, и варила их в меду, и скармливала Кайнвин с ложки. На самом-то деле сердце у Морганы было доброе, хотя, вливая в больную по капле целебное снадобье, она и честила Кайнвин языческой грешницей.

Я был беспомощен. Я мог лишь сидеть рядом с Кайнвин, держать ее за руку и плакать. Волосы ее поредели и два дня спустя после моего возвращения стали выпадать целыми пригоршнями. Нарывы вскрылись, заливая ложе гноем и кровью. Морвенна и Моргана без устали меняли ей постель, застилая свежую солому чистым бельем, но каждый день все повторялось сначала, а грязные простыни приходилось кипятить в чане. Боль не стихала и была так сильна, что спустя какое-то время даже я пожелал, чтобы смерть избавила ее от мучений. Однако Кайнвин не умирала. Она просто страдала; порою она кричала в агонии и рука ее стискивала мои пальцы с невероятной силой, а я мог лишь утирать ей лоб, звать ее по имени и чувствовать, как подступает страх одиночества.

Я так любил мою Кайнвин! Даже теперь, годы спустя, я улыбаюсь при мысли о ней, а порою просыпаюсь в ночи, и лицо мое залито слезами, и я знаю – я плакал о ней. Любовь наша родилась в пламени страсти; мудрые люди говорят, будто такой пыл недолговечен, но наш не угас, а вместо того сменился долгой, глубокой привязанностью. Я любил Кайнвин, я восхищался ею, рядом с нею на душе делалось светлее, а теперь вдруг я мог только смотреть, как демоны язвят ее плоть, как она содрогается от боли, а чирьи багровеют, и набухают, и лопаются, заливая постель гноем. И все же Кайнвин не умирала.

Порою у постели больной меня сменяли Галахад или Артур. Все пытались помочь чем могли. Гвиневера посылала за мудрейшими ведуньями в силурийские холмы и платила им золотом, чтобы они несли редкие травы или склянки с водой из какого-нибудь далекого священного источника. Кулух, ныне облысевший, но по-прежнему грубиян и задира, плакал о Кайнвин и отдал мне «чертов палец», подобранный в западных холмах. Впрочем, найдя в постели недужной языческий талисман, Моргана с отвращением его выкинула, точно так же как выбросила друидический ведьмин камень и амулет с груди Кайнвин. Епископ Эмрис неустанно молился за Кайнвин, и даже Сэнсам, прежде чем уехать в Гвент, присоединился к его молитвам, хотя очень сомневаюсь, что взывал он к Господу столь же искренне, как Эмрис. Морвенна самоотверженно ухаживала за матерью: никто не боролся за исцеление больной упорнее ее. Она хлопотала над ней, мыла ее, молилась за нее, плакала вместе с нею. Гвиневера, разумеется, к больной не заглядывала: зримых проявлений недуга, равно как и запахов, она на дух не переносила, зато она часами прогуливалась со мной, пока Галахад или Артур держали руку Кайнвин. Помню, однажды мы дошли до амфитеатра и прохаживались по песчаной арене взад-вперед, и Гвиневера неуклюже попыталась меня утешить.

– Ты счастливец, Дерфель, – промолвила она, – тебе выпало редкое счастье. Великая любовь.

– Равно как и тебе, госпожа, – отозвался я.

Она поморщилась, и я тут же пожалел о сказанном: не стоило напоминать Гвиневере, что ее собственная великая любовь безнадежно испорчена. Хотя, по правде сказать, они с Артуром свое несчастье благополучно пережили. Наверное, темная тень и по сей день маячила где-то на заднем плане: порою какому-нибудь дурню случалось упомянуть Ланселота, и все вдруг смущенно умолкали. А однажды заезжий бард, не чуя зла, спел нам Плач о Блодеуведд, в котором говорится о неверной жене, и, едва отзвучали последние ноты, в дымном воздухе пиршественного зала повисла напряженная тишина. Но по большей части Артур с Гвиневерой и в самом деле были счастливы.

– Да, – промолвила она. – Мне тоже повезло. – Изъяснялась она короткими, отрывистыми фразами не из неприязни ко мне; просто разговоры по душам давались ей нелегко. Эту свою замкнутость Гвиневера преодолела лишь однажды, на Минидд-Баддоне, и мы с ней тогда почти подружились, но с тех пор снова несколько отдалились, перейдя к настороженному, хотя и приязненному общению; былая враждебность, разумеется, осталась в далеком прошлом.

– А знаешь, без бороды ты выглядишь моложе, – заметила она, меняя тему. – Тебе идет.

– Я поклялся, что отращу ее снова не раньше, чем Мордред испустит дух, – объяснил я.