Бернард Корнуэлл – Экскалибур (страница 56)

Гвиневера подняла взгляд, в ее подсвеченных отблесками огня глазах читался вызов.

– Умом не блещет… – повторила она. – Прежде я думала, вот я – умна. Но вы все считаете меня дурой, верно?

– Что ты, госпожа.

– Ты, Дерфель, никогда не умел лгать. Вот почему ты так и не стал придворным. Хороший придворный лжет с улыбкой на устах.

Гвиневера уставилась в огонь и надолго умолкла. А когда заговорила вновь, от ее легкой насмешливости и следа не осталось. Должно быть, в преддверии битвы ее потянуло на откровенность: никогда прежде не доводилось мне слышать от нее подобных признаний.

– Я была дурой, – проговорила она тихо, так тихо, что мне пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать ее слова за потрескиванием огня и пением моих людей. – Теперь я внушаю себе, что на меня безумие накатило, да только я сама в это не верю, – продолжала она. – Не безумие – честолюбие. – Гвиневера вновь притихла, глядя на крохотные язычки пламени. – Я хотела быть женой цезаря.

– Ты и была ею, – промолвил я.

Гвиневера покачала головой:

– Артур – не цезарь. Он не тиран, но, думается мне, я хотела видеть в нем тирана, вроде Горфиддида.

Горфиддид, безжалостный король Повиса, был отцом Кайнвин и Кунегласа, заклятым врагом Артура и, если слухи не лгали, любовником Гвиневеры. Она, верно, вспомнила об этих слухах, потому что внезапно вызывающе поглядела на меня – глаза в глаза.

– Я тебе когда-нибудь рассказывала, что Горфиддид пытался меня изнасиловать?

– Да, госпожа, – кивнул я.

– Это неправда, – отрывисто бросила она. – Он не просто пытался, он меня и впрямь изнасиловал. Или я внушила себе, что это насилие. – Слова ее срывались с губ короткими спазмами: правда давалась ей с превеликим трудом. – Возможно, никакого насилия и не было. Я мечтала о золоте, почестях, высоком положении. – Гвиневера теребила полу своей куртки, отдирая от обтрепанной ткани клочок за клочком. Я чувствовал себя крайне неловко, но не перебивал, видя: ей необходимо выговориться. – Но от Горфиддида я ничего этого не получила. Он отлично знал, чего мне надо, но еще лучше знал, что нужно ему самому, и мою цену платить не собирался. Вместо того он помолвил меня с Валерином. А знаешь, что я наметила для Валерина? – Глаза ее вновь сверкнули вызовом, и на сей раз блестели в них не отблески костра, но невыплаканные слезы.

– Нет, госпожа.

– Я собиралась сделать его королем Повиса, – мстительно проговорила она. – Я собиралась воспользоваться Валерином, чтобы отомстить Горфиддиду. И я бы добилась своего, правда, но тут я повстречала Артура.

– При Ллуг-Вейле я убил Валерина, – осторожно подбирая слова, признался я.

– Я знаю.

– На его пальце было кольцо, госпожа, – продолжал я, – кольцо с твоим знаком.

Гвиневера неотрывно глядела на меня. Она отлично знала, о каком кольце идет речь.

– Любовный перстень с крестом? – тихо уточнила она.

– Да, госпожа, – промолвил я и тронул мое собственное любовное кольцо, в точности такое, как у Кайнвин. Многие носили любовные кольца, украшенные крестом, но мало кто мог похвалиться кольцом с крестом, отлитым из кусочка золотой накладки с Котла Клиддно Эйддина, как у нас с Кайнвин.

– Что ты сделал с кольцом? – спросила Гвиневера.

– Выбросил в реку.

– Ты сказал кому-нибудь?

– Только Кайнвин, – заверил я. – О нем еще Исса знает, – добавил я, – потому что это он нашел кольцо и принес его мне.

– А Артуру ты не сказал?

– Нет.

Гвиневера улыбнулась:

– Думается, ты был мне куда лучшим другом, нежели я когда-либо догадывалась, Дерфель.

– Артуру, госпожа. Я оберегал его, не тебя.

– Да, наверное, так. – Гвиневера вновь уставилась в огонь. – Когда все закончится, – промолвила она, – я попытаюсь дать Артуру то, что ему нужно.

– Себя?

Мое предположение несказанно ее удивило.

– А ему это надо? – переспросила она.

– Артур любит тебя, – промолвил я. – Может, он про тебя и не спрашивает, но он высматривает тебя всякий раз, как приходит сюда, на холм. Он искал тебя глазами даже тогда, когда ты была в Инис-Видрине. Со мной он никогда о тебе не говорил, зато Кайнвин все уши прожужжал.

Гвиневера поморщилась.

– Ты знаешь, какой докучной бывает порою любовь, Дерфель? Я не хочу, чтобы мне поклонялись. Я не хочу, чтобы исполняли каждый мой каприз. Мне нужен достойный противник, – исступленно проговорила она. Я открыл было рот, чтобы вступиться за Артура, но она жестом велела мне умолкнуть. – Знаю, Дерфель, – промолвила она, – я уже не имею права хотеть чего бы то ни было. Я буду хорошей девочкой, обещаю тебе. – Гвиневера улыбнулась. – А знаешь, почему Артур меня словно не видит?

– Не знаю, госпожа.

– Потому что он не готов объясняться со мной до того, как одержит победу.

Я подумал, что Гвиневера, должно быть, права, но до сих пор Артур внешне никак не проявлял своих чувств, и потому я счел нужным привнести ноту предостережения:

– Может, победы ему окажется достаточно?

Гвиневера покачала головой:

– Я знаю его лучше, чем ты, Дерфель. Я знаю его так хорошо, что могу описать его одним-единственным словом.

Я задумался: и что же это за слово? Храбрый? Несомненно; но тем самым мы не воздадим должного его заботливости и самоотверженности. Тогда – самоотверженный? Но это качество не описывает его неугомонной непоседливости. Достойный? Да, он, конечно же, достойный человек, но это простое словцо ничего не говорит о том, сколь непредсказуем Артур в гневе.

– Так что же это за слово, госпожа? – сдался я.

– Одинокий, – промолвила Гвиневера, и я вспомнил, что в пещере Митры этим самым словом воспользовался Саграмор. – Он одинок, – повторила Гвиневера, – так же, как и я. Так что давай-ка подарим ему победу, и, может статься, тем самым мы избавим его от одиночества.

– Да хранят тебя боги, госпожа, – отозвался я.

– Скорее богиня, – отозвалась Гвиневера. В лице моем, надо думать, отразился неприкрытый ужас; она рассмеялась. – Да не Изида, Дерфель, не Изида. – (Почитание Изиды привело Гвиневеру в постель к Ланселоту и обернулось величайшим горем Артуровой жизни.) – Думается, – докончила она, – этой ночью я стану молиться Сулис. Она сейчас более уместна.

– Я присоединю мои молитвы к твоим, госпожа.

Я встал, чтобы уйти, Гвиневера меня удержала.

– Мы победим, Дерфель, – горячо заверила она, – мы непременно победим – и все разом изменится.

Как часто мы это повторяли – и ровным счетом ничего не менялось! Но теперь, при Минидд-Баддоне, мы попробуем еще раз.

Мы расставили западню – а день выдался такой ослепительно прекрасный, что даже сердце заныло. И обещался он быть долгим, ибо ночи делались все короче, а вечерний свет не спешил уступать место сумеркам.

Вечером накануне битвы Артур оттянул свои войска со всех холмов за Минидд-Баддоном. Он приказал своим людям не гасить костров, дабы саксы не заподозрили, что позиции покинуты, и увел копейщиков на запад, на воссоединение с армией Гвента, что приближалась по Глевумской дороге. Воины Кунегласа тоже ушли с нагорий, поднялись на вершину Минидд-Баддона и стали ждать там вместе с моими людьми.

Ночью Малайн, верховный друид Повиса, обошел копейщиков. Он раздавал вербену, «чертовы пальцы» и обрывки засушенной омелы. Христиане сошлись помолиться вместе; хотя я приметил, что очень многие приняли дары друида. Я помолился под укреплениями, прося Митру о великой победе, а затем попытался заснуть, но Минидд-Баддон гудел, как растревоженный улей, – к гулу голосов примешивался монотонный скрежет камней о сталь.

Я загодя навострил копье и заново наточил Хьюэлбейн. Перед битвой я никогда не доверял свое оружие слуге, но приводил его в порядок сам – столь же одержимо, как и все мои люди. Убедившись, что и меч, и копье наточены острее острого, я прилег неподалеку от убежища Гвиневеры. Глаза у меня слипались, но при мысли о стене щитов меня одолевал страх. Я бдительно отслеживал предзнаменования и панически боялся увидеть сову. Я помолился еще раз. Должно быть, в конце концов я все-таки забылся тревожным сном – и оказался во власти ночных кошмаров. Как давно не сражался я в щитовом строю и вражеской стены не проламывал!

Проснулся я рано, продрогнув до костей. Выпала густая роса. Мои люди покрякивали, кашляли, облегчались и шумно переводили дух. Над холмом стояла вонь: хоть мы и выкопали сортиры, но не было ручья, чтобы уносить испражнения.

– Узнаю мужчин по звукам и запахам, – иронически отметила Гвиневера из полумрака своего убежища.

– Ты поспала, госпожа? – спросил я.

– Немножко. – Она выбралась из-под низких ветвей, что служили крышей и дверью. – Зябко.

– Скоро потеплеет.

Она присела рядом со мной, кутаясь в плащ. Волосы у нее спутались, глаза опухли со сна.

– О чем ты думаешь в битве? – полюбопытствовала она.

– О том, как бы остаться в живых, – ответил я. – О том, как бы убить побольше врагов. И еще о победе.

– Это мед? – спросила она, указывая на рог в моей руке.