Бернар Миньер – Спираль зла (страница 56)
– Благодарю вас, доктор.
Автомобиль был припаркован на улице в запрещенном месте. Сервас на секунду задержал взгляд на грузчиках, сновавших взад и вперед по тротуару и то выносивших, то заносивших какие-то вещи, на взгляд довольно тяжелые. Затем щелчком убрал бабочку, застрявшую под стеклоочистителем.
– Если Жюдит все выдумала и Делакруа невиновен, тогда за что Валек убил Венсана? – спросил он.
В его голосе появились какие-то новые нотки, словно он уже частично знал ответ.
– И кто убил троих остальных? – добавила Самира. – Стана дю Вельца, специалиста по спецэффектам, звукооператора Флорана Кювелье и художника-декоратора Маттиаса Ложье, страдавшего раком?
66
– Вы хотите сказать, что Жюдит Талландье смогла проделать все это одна? – спросила два часа спустя женщина-жандарм из следственной группы Сен-Годана.
– Вполне возможно, – ответила Самира.
Жандарм скептически хмыкнула.
– Судмедэксперт, правда, полагает, что многократным ударам, нанесенным Жюдит, недостает силы, а следы от этих ударов говорят скорее о том, что их нанесли в запальчивости, а не с намерением ранить или убить… Таково его заключение.
– Когда наносят удары самим себе, то замах совсем другой, а значит, и удар совсем другой, – заметила Самира, которая в свободное время занималась боксом.
Женщина-жандарм нерешительно кивнула и оглядела всех по очереди.
– Ну, предположим, что Жюдит Талландье сама наносила себе удары… Но они должны быть очень болезненны… – Она выдержала паузу, подумала. – Анализы выявили у нее в крови следы обезболивающего. А токсикологическая проба показала, что незадолго до этого она употребляла гашиш.
– А машину хорошо осмотрели? – спросил Сервас.
– Да. Никаких следов крови или борьбы. Если все так и было, то она должна была избить себя вне автомобиля. Как же надо было на себя разозлиться, чтобы таким образом изуродоваться…
– Или разозлиться на кого-то другого, – предположила Самира.
Жандарм из Сен-Годана быстро крутнулась на стуле, сняла с соседнего стола несколько сколотых вместе листков и протянула им. Сервас прочел:
– Эта девушка уже была под наркотиком, – отметила женщина-жандарм, указав на следующую линию.
– Но тогда она сама ввела себе наркотик, чтобы создать впечатление, что кто-то ее накачал, – предположила Самира. – Точно так же, как написала тот дневник. Она знала, что рано или поздно его кто-нибудь прочтет.
Жандарм покосилась на нее с осторожностью, которая явно была вызвана экстравагантным видом Самиры. В этот день на ней, под ее обычной кожаной курткой, была черная футболка с кроваво-красной надписью, которая гласила: «НЕ ЧИТАЙ ЭТО ИЗРЕЧЕНИЕ… Ты мне нравишься, маленький мятежник».
– Боже милостивый, если все действительно так, то я в жизни не встречала ничего подобного, – заключила женщина-жандарм.
Сервас разглядывал слабо освещенный неф. Высокие каменные колонны уходили куда-то далеко наверх, в пустоту. А серый полумрак едва освещали слабые, но утешающие огоньки свечей. И полумрак, и зажженные свечи вызвали у Мартена детские воспоминания. Мать тогда против воли отца записала его изучать Закон Божий, и на уроках катехизиса он пел в хоре вместе с другими мальчишками, а потом они потихоньку подшучивали над кюре… Майор поднял глаза на статую святого, закрепленную на стене, вгляделся в бесконечно грустное лицо, обращенное к нему, и спросил себя, откуда же взялась эта печаль. Может, скульптору, который ваял статую, было грустно в момент работы, да и поводов для печали тогда было хоть отбавляй: войны, голод, нищета, эпидемии… А сегодня? Что могло бы опечалить святого, живущего в нашем веке? Народ, который отворачивается от религии? Неизменная природная склонность рода человеческого к жестокости и насилию? Тот факт, что милосердие и кротость теперь встречаются гораздо реже, чем ненависть, угрозы, оскорбления, невежество и самомнение? Что подумал бы этот святой, родись он в другом веке, в наше время? Завел бы блог под названием «Путь мудрости и веры»? Сервас подумал, что и вера, и мудрость ему сейчас очень не помешали бы, и вышел на паперть. Самира от него не отставала.
– Где он? – спросила она, сверяясь с телефоном. Экран сообщил, что уже полдень.
Едва Чэн произнесла эти слова, как на главной улице показался велосипедист в светящемся желтом комбинезоне, каске и солнечных очках в белой оправе. Он сделал широкий круг, остановился перед ними и сказал:
– Здравствуйте, я отец Даниэль Эйенга. Прошу прощения, но мое маленькое путешествие заняло чуть больше времени, чем я планировал: на обратном пути проколол колесо.
Сервас улыбнулся, когда священник спрыгнул на землю, снял каску, вытер вспотевшее лицо и поскреб голову.
– Здравствуйте, отец мой. Я майор Сервас, а это лейтенант Чэн.
– Чэн? – переспросил Эйенга, уставившись на Самиру.
– Мой отец китаец, а мать – франко-марокканка, – уточнила она, улыбаясь. – Как вы могли заметить, я больше похожа на мать, чем на отца. Меня зовут Самира.
– А вас? – спросил священник у Серваса.
– Э-э… Мартен.
– Прекрасно, Самира и Мартен. Пожалуйста, следуйте за мной.
Он прошел в неф, ведя велосипед рядом с собой и цокая по плитам пола каблуками своих ботинок. Потом двинулся по центральному проходу, поздоровался с пожилой женщиной, стоявшей на коленях возле скамьи, и свернул налево, к алтарю. Сервасу стало интересно, не катается ли он втихомолку по церкви, когда она закрыта.
Они прошли за ним в крошечную ризницу. По стенам здесь были развешаны африканские маски и разноцветные ткани. Низкая мебель для предметов культа. Маленький книжный шкаф. Сервас подошел к нему. Вместе с христианской литературой на полках стояли «Под солнцем Сатаны», «Священник Леон Морен», «Там, внизу»[34]… Среди книг он увидел даже романы Стивена Кинга.
– Дайте мне всего минуту, – сказал священник.
Он исчез в соседней комнате и вскоре вышел уже в своей «униформе»: римский воротничок, накрахмаленная черная рубашка и черная ряса с крестом на груди.
– Душ подождет, – сказал Эйенга. – Простите за задержку. Моя жизнь – сплошной марафон. В воскресенье я служил мессу в церкви, рассчитанной на триста верующих, а нас было всего одиннадцать. В деревнях моих прихожан разделяют большие расстояния, да и с места они могут сняться не всегда. Я устраиваю для них собрания и встречи – и для стариков, и для молодых. Время мое расписано по минутам, но я всегда стараюсь найти возможность заняться спортом. Еще я веду курсы африканской кухни. Думаю, что это моя кухня и привлекает ко мне прихожан, – прибавил он, улыбаясь, – гораздо больше, чем религия… – Лицо его стало серьезным. – Но вы ведь не затем приехали ко мне, чтобы поговорить об этом…
– Вы правы, не за этим, – сказал Сервас, уже начав терять терпение. – Жандармы сообщили нам, что вы связывались с ними по поводу Маттиаса Ложье, кинематографиста-декоратора, страдавшего раком. Он умер в больничном центре в Акс-ле-Терм, и причина его смерти стала объектом расследования. Этот Ложье долгое время работал на съемках у Морбюса Делакруа, режиссера фильмов ужасов. И вышло так, что мы, со своей стороны, тоже ведем расследование преступлений, которые, как нам кажется, каким-то образом связаны с кинематографом Морбюса Делакруа. А по словам жандармов из Фуа, вы рассказывали им и о других событиях – например, историю с продюсером фильмов…
– Это верно.
Сервас подождал продолжения.
– Маттиас Ложье был убит, я в этом убежден, – заявил Эйенга. И интуиция подсказывает мне, что за этим убийством стоит что-то глубоко жестокое и скверное. К тому же в это время произошло несколько очень странных событий…
Сервас на миг ощутил тишину и покой, царящие в церкви. Покой, который теперь, казалось, покинул священника.
– Расскажите, отец мой.
И тот заговорил. Не считаясь со временем, он рассказал о ненастной ночи, когда соборовал Маттиаса Ложье в больничном центре в Акс-ле-Терм, о конверте с нарисованной спиралью, который доверил ему Маттиас (Сервас напрягся, услышав слово «спираль»), о том, что Ложье настаивал, чтобы конверт был передан из рук в руки, о своем визите к продюсеру Кеннету Цорну, обитателю острова в Бретани, и о странных предложениях, которые делал ему этот Цорн, производивший впечатление человека, страдающего очень необычной формой безумия. О том, как после его визита Цорн покончил с собой. Рассказывая, священник словно видел его перед собой. Видел его спесь. Видел его бред. И постепенно его начала бить дрожь. Под конец он поделился своими мыслями о смерти Ложье на больничной койке, и о том, что эту смерть медперсонал больницы назвал «подозрительной». По лицу священника сбегали струйки пота, глаза сверкали огнем. Сервас догадался, какое напряжение им владело.
– А конверт? Вы знаете, что в нем было?