Бернар Миньер – Спираль зла (страница 48)
– О чем вы говорили в тот вечер?
У него за спиной раздался громкий голос режиссера: «Уберите от меня этого идиота!» Майор бросил беглый взгляд назад. Пьерра, крепко держа взбешенного режиссера за руку, блокировал его, а тот ругался на чем свет стоит. Кто-то сердито говорил по телефону.
– Да так, ни о чем особо важном, – пробормотал Шренкель. – Я сказал ему, что никакой он не продюсер… И запер его в той комнате, только и всего. Вот черт, кто же это его так?..
– Мой коллега исчез в тот же вечер. Вы ушли вместе с ним?
– Что?! Нет! Что вы там себе напридумывали? Мы с друзьями потом ушли на другую вечеринку, это верно. Мы звали его с собой, но он отказался! У меня есть свидетели!
– Неужели? Мне известно, что произошло на съемках «Орфея» в Мексике, Шренкель, – холодно бросил Мартен.
Актер вытаращил глаза. Вид у него был совершенно обезумевший.
– Что?.. Подождите, подождите! Я не имею никакого отношения к смерти вашего коллеги! Я не знаю, что с ним произошло! Клянусь вам!
– Я в курсе, что на съемках имело место насилие, а также преступления сексуального характера, – продолжил Сервас тоном инквизитора, который наконец-то получил возможность допросить еретика. Он видел, как уверенность актера разваливается на глазах.
– О чем вы говорите? Вы же ничего не знаете!
– Ну так объясните мне…
Теперь Шренкель испугался не на шутку. Он мялся, тряс головой.
– Я не хочу уничтожить свою карьеру, – сказал он наконец. – Если я вам расскажу, то как актер я погиб…
– Все останется между нами, даю вам слово, – соврал сыщик. – Если же не станете рассказывать, то получите допрос по всем правилам, прессу, утечку информации, слухи и все, что за этим последует.
Глаза у актера забегали; чувствовалось, что верх в нем взяла паника.
– Хорошо, я согласен. Но дайте мне немного прийти в себя и хотя бы вытереться, ладно?
Сервас согласно кивнул и немного отошел назад. И сразу же все «зомби» и работники технических служб подошли, чтобы помочь Эзре Шренкелю забраться на скалу. Кто-то потянул наверх лонжу, кто-то принес полотенца… Актер чихнул и вытер нос одним полотенцем, прошелся другим по мокрому лицу, потом в несколько движений снял с себя конскую сбрую, служившую лонжей.
– Эзра, всё в порядке? – спросил режиссер.
– Всё нормально, Жак. Всё путем.
Он отвел Серваса в сторонку, где под большими зонтиками стояли стулья. По зонтикам молотил дождь, их нещадно трепал ветер, и стулья были мокрыми, но актер не обращал на это внимания: он и сам уже давно промок.
– Итак, вам о чем-нибудь говорит название «Орфей»? – спросил Сервас, усаживаясь на соседний стул. – Возможно, имя Делакруа оживит вашу память…
– На съемках «Орфея» ничего не произошло, – пытался защититься актер, осторожно оглядываясь по сторонам. – Вы абсолютно не в курсе!
– Не держите меня за дурачка.
– Но это правда! Послушайте: это был мой первый фильм, мне не исполнилось еще и двадцати лет. Но я знаю все слухи, ходившие вокруг фильма. И точно знаю: все произошло вовсе не на съемках.
– Что?
– Послушайте, здесь нельзя обо этом разговаривать… Внизу есть кафе «Де Бюсси». Там можно спокойно побеседовать.
58
Самира Чэн разглядывала повязки и пластыри на лице Жюдит, поддерживающий медицинский воротник на шее, больничный халат и палату, пропитанную многолетними запахами лекарств, который Самира терпеть не могла. Она прислушивалась к дребезжанию каталок по коридору, к шагам медсестер.
– Вы можете рассказать мне, что произошло в доме Делакруа?
А студентка изучала необычную внешность Самиры, смотревшей на нее не мигая, ее «готический» макияж, сделанный нарочно в нарушение всех традиций, на черную куртку «перфекто» с кучей молний и заклепок. Наконец она опустила глаза и робко спросила:
– Вы хотите услышать всю историю с самого начала?
– Конечно.
Жюдит кивнула, не поднимая глаз, потом обернулась к прикроватному столику и достала оттуда толстую тетрадь в плотном пластиковом конверте на молнии. Расстегнув молнию, вытащила тетрадь и протянула ее Самире.
– Что это?
– Это мой дневник… Я записывала здесь все, что происходило в доме Делакруа в последние дни и до того, как дело начало принимать скверный оборот…
Самира открыла тетрадь, пробежалась глазами по строчкам и сразу уловила, о чем идет речь.
– Отлично, – сказала Самира, указав на дневник. – Спасибо вам. Я прочту его очень внимательно. Он может нам серьезно помочь. Но теперь мне бы хотелось, чтобы вы рассказали мне все то же самое, только вживую. Возможно, в живом рассказе всплывут детали, которые были незаметны в дневнике, понимаете?
– Хорошо, – сказала Жюдит.
До сих пор она не поднимала глаза и смотрела вниз, на простыню. И вдруг резко выпрямилась и, посмотрев прямо в глаза Самире, начала:
– То, что я вам сейчас расскажу, – это история монстра. Монстра по имени Морбюс Делакруа…
59
Они въехали в столицу как раз в разгар розлива по бутылкам молодого вина, который в Нормандии обычно предваряет выходные дни – в хорошую погоду. А в такие мерзопакостные дни люди обычно сидят по домам.
– Я просто умираю, как хочу спать, – сознался Пьерра, сидя за рулем, когда они выехали из туннеля в Сен-Клу и спустились к Сене.
Сервас любовался Эйфелевой башней, взмывавшей в темное ненастное небо над Булонским лесом на другом берегу реки.
– Сегодня ты будешь спать дома, – объявил парижский полицейский тоном, не терпящим возражений. – Я что-нибудь быстро сварганю поесть – и баиньки.
– Ты живешь один? – спросил Сервас, посмотрев в отекшее лицо коллеги.
– Я развелся, как и большинство полицейских. Сегодня выспимся и завтра почувствуем себя гораздо лучше. Договорились?
Квартира Пьерра располагалась под самой крышей старого жилого дома на углу улиц Маркаде и Мон-Женис в Восемнадцатом округе Парижа, на северном склоне Монмартра. И Сервас поймал себя на том, что наслаждается впечатляющим зрелищем парижских цинковых крыш, с их антеннами и каминными трубами, протяженными северными кварталами, а за ними – коммунами Сент-Уан и Сен-Дени. Квартира у Пьерра была чистая, всё на своих местах. Мало мебели, мало книг, зато одну из стен полностью занимал стеллаж с дисками.
Мартен вышел покурить на балкон. Опершись на железные перила, пока Пьерра орудовал на крошечной кухне, он вслушивался в долетавшие до него шумы большого города – автомобильные гудки, сирены, гул моторов, – в которые то и дело врывались оглушительные раскаты грома. А за спиной слышались звуки рояля, и он вряд ли смог бы определить, что это за музыка: то ли Арт Тейтум, то ли Телониус Монк.
Майор снова обдумывал то, что сказал им Эзра Шренкель в Этрета. Его слова меняли все. Абсолютно все.
Тулуза, третий этаж, офис Центральной дирекции судебной полиции, 20:47. В воскресный вечер все кабинеты были почти пусты. Самира Чэн углубилась в чтение дневника студентки Университета Жана Жореса. Этот дневник на каждой странице бросал ее в бездну растерянности и недоумения. Все знаки, на которые она наталкивалась на улице, все эти сообщения… Знаки в туалетах, на станциях обслуживания, инициалы Жюдит Талландье, вырезанные на стволе дерева… Самире приходилось возвращаться назад и все это фотографировать.
И возможно, что этот кто-то владел ключом к загадке.
Тогда, в больнице, Жюдит доверилась Самире. Она рассказывала о матери, знаменитой актрисе Кларе Янсен. Чтобы избавиться от любопытства журналистов, Жюдит взяла фамилию своего дяди, который воспитывал ее после смерти матери. Рассказывала, что после съемок у Морбюса Делакруа мать становилась какой-то опустошенной и подавленной. О том, что не верит в случайную гибель матери в Мексике, во время съемок фильма «Орфей, или Спираль Зла». Тогда произошло нечто более серьезное и жестокое. Когда же она пыталась задать Делакруа вопрос на эту тему, он в буквальном смысле обезумел и бросился на нее.
«Но почему? Что скрывал Делакруа? Что именно вызвало такую реакцию?» – спрашивала себя Самира.
И вдруг совершенно неожиданно, неведомо откуда в ее сознании всплыл образ: зима 2016 года, они с Венсаном сидят в изголовье кровати Мартена, который лежит в коме[29]. Она вспомнила, как они сблизились тогда, проводя долгие часы у его постели. Врачи не могли сказать, в какую сторону качнется маятник у шефа их группы: в сторону жизни или в сторону смерти. Самира отдавала себе отчет, что тогда их всех троих и связала неразрывная нить дружбы. С самого начала Мартен взял их под свое крыло. Он защищал Венсана от нападок тех, кто подозревал, что тот увлекается не только женщинами, от гомофобии некоторых коллег, а Самиру – от расизма. Кстати, чаще всего это были одни и те же люди[30].