Бернар Миньер – Спираль зла (страница 28)
– А вы куда? Вы здесь живете?.. Кто-то поджег мусоропровод, и теперь всех жильцов эвакуируют, от греха подальше.
На лице Петра появилась хорошо разыгранная паника:
– У меня там наверху жена и сын! На телефонные звонки они не отвечают! Я должен выяснить, что там с ними, мадам!
– Идите скорее.
Он бросился вверх по лестнице, прокладывая себе дорогу в бегущей вниз толпе жильцов, которых спешно эвакуировали. Со всех сторон слышались испуганные крики и топот ног.
Между третьим и четвертым этажами стало совсем нечем дышать. Петр различил запах дыма и наркотиков и почувствовал, как тяжелеет голова от этого едкого коктейля. В коридоре четвертого этажа было пусто. Он подошел к двери квартиры Флорана и постучал. Никто не ответил.
– Флоран?
Тогда он нажал на дверную ручку. Дверь оказалась незапертой… Серый свет пасмурного дня просачивался сквозь облака и проникал в маленькую квартиру. Диван, приземистая мебель из «ИКЕА», телевизор, игровой центр. В глубине, у окна – стол и четыре стула. Все окна выходили на юг, и воздух в квартире нагрелся, наверное, градусов до 35.
Запаха дыма уже не чувствовалось: его перешиб запах разложения. Он напоминал запах нечистот или испорченных продуктов. Петр поморщился и вдруг застыл на месте. Он узнал этот запах.
– Флоран!
Петр поставил сумку у входа и вошел в спальню, зажав нос. Никого. Постель не убрана. Вонь стала невыносимой, и у него возникло ощущение, что легкие забила какая-то вязкая и тяжелая субстанция. Петр закашлялся. Запах шел с того конца коридора, где были туалеты и ванная. Оттуда же слышалось сильное, ровное гудение. Дверь в дальний отсек тоже была приоткрыта. Петр толкнул ее – и оцепенел на пороге.
Закрыл глаза. Тут же открыл их.
Флоран был там… вернее, то, что от него осталось. Эта жуть когда-то была Флораном. Тело лежало в ванне; кто-то сорвал и бросил на пол шторку вместе с карнизом.
Сушко повидал всякого, но труп в таком состоянии видел впервые. Флоран Кювелье больше не был человеком – он превратился в бесформенную, раздутую, почерневшую массу, которая шевелилась и жила своей интенсивной жизнью после смерти, прожорливой жизнью тысяч личинок, завладевших телом. И над всем этим с гулом кружилось плотное облако синих и зеленых мух. Если б Петр знал, что это жужжащее покрывало состоит из мух-некрофагов, которые проникают в мертвое тело через все доступные отверстия – через нос, рот, анус, – его наверняка стошнило бы. Он выдохнул оставшийся в ноздрях воздух, чтобы хоть как-то освободиться от вони, вдохнул ртом и, закрыв нос ладонью, сделал несколько шагов веред, дабы убедиться, что это почти неузнаваемое тело – действительно Флоран. Под ногами у него что-то захрустело: на полу и на шторке валялись сотни пустых, уже высохших коричневых куколок. И еще он заметил, что на дне ванны, вместе с остатками недоеденной мушиной трапезы, очень много засохшей крови.
Столько крови Петр не видел ни разу. На Флоране были черные трусы и разорванная футболка, которые обрели темно-ржавый оттенок. Должно быть, он получил множество ударов ножом или кинжалом. На нем была пара гротескных розовых наручников вроде тех, что продаются в секс-шопах для любителей садо-мазо, а к трубе над самой ванной кто-то прикрепил включенную электропечку. Эмаль в ванной растрескалась и сошла со стенок натеками, которые уже давно высохли. Понять выражение лица Флорана было невозможно, потому что лицо было целиком оккупировано личинками, особенно вокруг рта, носа и пустых глазниц.
Впрочем, даже неопытный сыщик сразу поймет, что мертвец пролежал много дней, а Петр только день как освободился. У него было лучшее алиби в мире: тюрьма. Но вряд ли удастся избежать подозрений, что он замешан в этом деле. Они возникнут так или иначе: его обвинят в заказе этого убийства, или еще что-нибудь придумают. Неприятностей не избежать.
Петр вынул из кармана бумажный платочек, протер все ручки, к которым прикасался, забрал свою сумку и вышел из квартиры. Он испытал почти облегчение, когда ему в ноздри снова ударил запах дыма, от которого защипало глаза.
Слетев вниз по лестнице, Петр сразу сказал женщине, дежурившей в холле:
– Там наверху труп.
– Что?
– Мертвец. В ванной.
Он назвал этаж и номер квартиры и, пока она доставала свою рацию, вышел на улицу и исчез.
32
– Но на этом дело не кончилось, – повторил Максимилиан Ренн под звук стучащего в окна дождя.
В студии Ренна они собрались все трое, да еще Пьерра, которому было наплевать на все фильмы ужасов, вместе взятые. И все трое замерли, боясь пропустить хоть слово.
– Снимали сцену оргии. Представьте себе картину: все уже принялись трахаться, как и где попало – и подонки, похитившие в детстве жену Орфея, и какие-то девчонки… Голые тела сплетались и извивались, и вдруг сверху на них полился кровавый дождь… Актеры, которых никто не предупредил, заорали от страха, облитые с головы до ног ярко-красной кровью. И здесь, как и везде, Делакруа остался верен своей идефикс: чтобы все было по-настоящему. Он съездил на ближайшую скотобойню и привез оттуда свиную кровь, которую для яркости смешал с красной краской: ему показалось, что в кадре кровь будет выглядеть недостаточно реалистично. Это было настолько омерзительно, что актеров затошнило. Мало того, актеров он нанял в местном борделе, и ходили слухи, что некоторые трахались по-настоящему. Главный оператор был очень стар, и ему доводилось работать со многими знаменитостями. Снимать эту сцену он отказался. Делакруа при всех дал ему пощечину и стал снимать сам.
Ренн разгладил свой галстук и сделал еще глоток кофе.
– Делакруа был готов пойти на самые жестокие меры, чтобы добиться результата, который его устроил бы. В одной из сцен «Кровавых игр» исполнительница главной роли переходит ручей вброд по тонкому льду в одной ночной рубашке. Вокруг все было покрыто снегом, на улице стоял мороз, но он заставил ее сделать больше тридцати дублей, чтобы актриса посинела до нужного ему оттенка кожи. В перерывах между дублями ее укутывали теплым одеялом, но посиневшее лицо не обретало нормального оттенка. В результате актриса заболела и пообещала, что подаст на него в суд, если он еще хоть раз устроит ей такую съемку.
Ренн встал с места. Глаза его светились каким-то нехорошим светом, пасмурным, как день за окном.
– Хорошо, – сказал он. – Я хочу вам кое-что показать, но все это останется в стенах этого дома, договорились?
Он подошел к фотографии, висящей на стене над той, где он позирует с актрисой Джейми Ли Кёртис, снял фото и набрал код на электронном сейфе, оказавшемся за ним в углублении от вынутого кирпича.
– Это обошлось мне гораздо дороже, чем афиша «Орфея», – сказал он. – Считайте, что вам повезло. Эту вещь я редко кому показываю.
Затем вытащил из сейфа крафтовый конверт, достал оттуда серию глянцевых фотографий и первым делом протянул их Венсану.
– Ух ты! – выдохнул тот, просмотрев снимки, и сразу отдал их руководителю группы.
Сервас тоже принялся их рассматривать. Видимо, это были негативы, вырезанные из пленки фильма, – грязные, темные и какие-то мутные, с зернистым изображением. На них различались длинные, запутанные и мрачные лабиринты коридоров; в этом театре теней на грани бесконечности, где глаз ухватывает всего лишь неясную форму, оставляя все остальное воображению, трудно было определить, где кончается реальный мир и начинается мир воображаемый. Но это не мешало узнать актрису, стоявшую в главном коридоре: Клару Янсен. Снявшись в «Летнем дожде» и «Ангеле в городе», она прославилась и талантом и красотой, но здесь ее было невозможно узнать. В своем длинном белом одеянии, перепачканном какой-то дрянью, актриса явно находилась в состоянии транса. Особенно это было заметно в ее отрешенном, одержимом взгляде. От нее исходило осязаемое отчаяние, уже перешедшее в безумие. Клара словно перешла точку невозврата. На первом и втором негативах она что-то кричала и пошатывалась, слезы размыли весь ее макияж, в руке был зажат большой нож. На третьем негативе она, должно быть, уже успела поранить себя ножом, потому что по ее лбу бежал ручеек крови. На последнем негативе актриса порезала себе предплечье.
Сервас понял, что это кадры из фильма, и остро почувствовал, какая вредоносная атмосфера над ними тяготеет: словно вдруг рухнула преграда, отделявшая реальность от вымысла.
–
– Что это значит? – спросил Пьерра.
– Про́клятые кадры, – перевел журналист. – Негативы плохого качества, любительская съемка, автор явно сильно нервничал… Кто он такой – неизвестно, но его творение явно вызывает тошноту. Интернет буквально кишит такими «шедеврами». Но насчет происхождения этих кадров я могу сказать со всей определенностью: эти негативы были отсняты не в процессе съемок «Орфея». Более того: я не знаю, кто их отснял.
Ренн собрал негативы, вложил их в конверт, убрал в сейф и вернулся к собеседникам.
– Согласно информации, которую мне удалось раздобыть, сцену снимали в три часа ночи, и этот дубль – сороковой, хотя, может быть, я немного преувеличиваю. Актеры были на ногах с пяти утра минувшего дня, и все очень устали. Я не знаю, каким образом Делакруа удалось убедить Клару Янсен низвергнуть героиню в пропасть и отснять этот эпизод… Причем вовсе не потому, что она так ужасно выглядела, нет: весь мир в наши дни сделался ужасен. Скорее всего, ему понравилось, как она кричит, как двигается, как плачет… Чувствуется, что это настоящие слезы, настоящие крики, что она не играет. Она действительно бесноватая, действительно одержимая в этой сцене. Она не выглядит безумной, она действительно безумна. На съемочной площадке Делакруа доводил всех актеров до сумасшествия, всячески их оскорбляя, заставляя по сто раз снимать каждый дубль и не давая им спать. И потом, здесь нет последнего кадра, где героиня вскрывает себе вены. Планировали, что с ней снимут первые крупные планы с настоящим ножом, а потом заменят ее на дублершу с ножом бутафорским. Но Клара была измучена, она репетировала уже несколько часов. Говорят, дело кончилось тем, что она порезала себя по-настоящему, и не исключено, что стремилась убить себя перед всей съемочной группой – или хотела вызвать у всех опасения по поводу состояния своей психики. Разумеется, вся группа бросилась ее спасать, но Делакруа приказал продолжать съемку. Это отражено на последнем негативе. Но тут вмешался оператор, и Морбюс отложил съемку до следующего дня.