Бернар Миньер – Лед (страница 24)

— Это очень важная информация, — подала наконец голос Циглер. — Вы хорошо сделали, что сообщили нам ее.

— Вы так думаете? А я сомневаюсь. Все эти истории уже давно похоронены. Разумеется, все, что я вам рассказал, строго конфиденциально.

— Если вы все точно изложили, то мы имеем мотив: ненависть и месть, — сказал Сервас. — К примеру, старый служащий мстит за былые обиды, причиненные ему вашим отцом.

Ломбар скептически покачал головой.

— Если так, то почему столь поздно? Моего отца уже одиннадцать лет нет в живых.

Он хотел еще что-то сказать, но тут зажужжал мобильник Циглер. Она взглянула на номер и на собеседников, извинилась, поднялась и отошла в угол гостиной.

— Если не ошибаюсь, ваш отец родился в тысяча девятьсот двадцатом, — продолжал Сервас. — А вы в тысяча девятьсот семьдесят втором. Получается, что вы очень поздний ребенок. У него были еще дети?

— Моя сестра Мод. Она родилась в тысяча девятьсот семьдесят шестом, через четыре года после меня. Мы оба от третьего и последнего отцовского брака. До этого детей у него не было. Почему — не знаю. По официальной версии он познакомился с матерью в театре, где она была актрисой. — Ломбар снова умолк, словно обдумывая, до каких границ может быть откровенен, потом заглянул Сервасу в глаза и решился: — Мать действительно была прекрасной актрисой, но никогда не показывалась ни на сцене, ни в театре, ни на публике и уж тем более — на киноэкране. Весь ее талант уходил на то, чтобы играть спектакль для одного зрителя: удачливого мужчины преклонного возраста, который хорошо оплачивал ее общество. Она обзавелась надежными обожателями среди богатых бизнесменов и пользовалась большим спросом. Мой отец был одним из самых постоянных клиентов. Несомненно, он очень быстро начал ее ревновать. Ему хотелось владеть ею безраздельно. Как и во всем, здесь он тоже желал быть первым и начал расшвыривать соперников всеми доступными способами. В конце концов он на ней женился. Или, с его точки зрения, купил. Он продолжал относиться к ней как… к шлюхе даже после свадьбы. Когда они поженились, ему был пятьдесят один год, а ей тридцать. Ей бы надо было понять, что ее карьера миновала высшую точку и надо приспосабливаться к новым условиям. Но она просто потеряла голову от отца и не подозревала, насколько он может быть жестоким.

Эрик Ломбар внезапно помрачнел. Он так и не простил отца. Сервас подумал, что между ним и Ломбаром очень много общего, и вздрогнул. Оба они сохранили о семье достаточно противоречивых воспоминаний, полных радостей и страданий, светлых моментов и страхов. Краешком глаза он наблюдал за Циглер. Она все это время говорила по телефону, стоя в углу гостиной спиной к ним.

Вдруг Ирен резко обернулась, и их глаза встретились. Сервас сразу насторожился. По телефону ей сообщили какое-то известие, которое ее поразило.

— А кто вам рассказал все это про ваших родителей?

— Чтобы порыться в семейной истории, я несколько лет назад нанял журналиста, — невесело улыбнулся Ломбар. Он чуть помедлил. — Мне давно уже хотелось побольше разведать о родителях. Кому как не мне было знать, что они, мягко говоря, отнюдь не были гармоничной парой. Но таких откровений я не ожидал и дорого заплатил журналисту за молчание. Информация того стоила.

— Так что, впоследствии никто из этой братии больше не желал сунуть свой нос в ваши семейные дела?

Ломбар посмотрел на Серваса, снова превратился в недоступного бизнесмена и пояснил:

— Желали, конечно. Я их всех купил. Одного за другим. Я потратил целое состояние. За пределами некоторой суммы купить можно все…

Он опять пристально посмотрел в глаза Сервасу, и тот понял: «И вас в том числе». Такая наглость вывела его из себя, и он снова разозлился. Но в то же время Сервас отдавал себе отчет, что человек, сидящий напротив, в сущности, прав. Ради себя он нашел бы силы отказаться от денег, не нарушить тот этический кодекс, который принял, поступая в полицию. Но если предположить, что он журналист, а этот человек предлагает для его дочери лучшие школы, профессоров, университеты, а потом хорошее место в той профессии, о которой она мечтает, хватило бы у него мужества отказать Марго в таком будущем? В определенном смысле Ломбар прав. За пределами некоторой суммы продается все. Отец купил себе жену, сын приобретает журналистов и, вне всякого сомнения, политических деятелей тоже. Эрик Ломбар стоял к своему отцу ближе, чем ему казалось.

У Серваса больше не было вопросов.

Он поставил на столик пустую чашку. К ним вернулась Циглер. Он украдкой взглянул на нее. Она выглядела напряженной и чем-то встревоженной.

— Вернемся к делу, — холодно произнес Ломбар. — Мне хотелось бы знать, есть ли у вас версии.

Вся симпатия, которую Сервас почувствовал к этому человеку, вмиг исчезла. Миллиардер снова говорил с ними, как с лакеями.

— Сожалею, — поспешил сказать Сервас тоном налогового инспектора. — Но на данном этапе мы предпочли бы избежать комментариев по поводу следствия со всеми, кто так или иначе фигурирует в этом деле.

Ломбар долго его разглядывал. Сервас видел, что он соображает, как лучше поступить: снова взяться за угрозы или благоразумно ретироваться. И выбрал второе.

— Я понимаю. Во всяком случае я знаю, к кому обращаться за этой информацией. Спасибо, что приехали и нашли время для беседы.

Он поднялся. Переговоры закончились. Больше сказать было нечего.

Они вышли из гостиной и снова двинулись сквозь анфиладу залов. Снаружи поднялся ветер, ветви деревьев гнулись и раскачивались.

«Интересно, пойдет ли снег», — спросил себя Сервас и посмотрел на часы.

Шестнадцать сорок. Солнце клонилось к закату, на землю легли длинные тени от животных, искусно выстриженных из кустов. Он оглянулся на замок и увидел в одном из окон Эрика Ломбара. Тот стоял неподвижно и наблюдал за ними. Рядом с ним были двое, один из них Отто. Сервас снова подумал о своей гипотезе: следователи сами стали объектом следствия. В темном прямоугольнике окна Ломбар и его подручные напоминали отражения в зеркале. Такие же странные, безмолвные и тревожные.

Когда они сели в автомобиль, он повернулся к Циглер.

— Откуда был звонок?

— Из Розни-су-Буа. Они закончили анализы ДНК.

Сервас посмотрел на нее с недоверием. Материалы поступили только сорок восемь часов назад. Анализы не могли быть готовы, поскольку лаборатория перегружена. Значит, кто-то из высокопоставленных лиц заставил поторопиться сделать их в первую очередь.

— Большая часть образцов ДНК, найденных в кабине фуникулера — волосы, слюна, шерсть, ногти, — соответствует материалу рабочих или сотрудников станции. Но на оконном стекле найдены следы слюны, принадлежащие человеку, не работающему здесь. Он зарегистрирован в Национальной картотеке генетических проб и никак не мог находиться на станции.

Сервас напрягся. В картотеке генетических проб регистрируют не только насильников, убийц и педофилов. Туда заносят и тех, кто многократно попадался на мелких преступлениях, от кражи с лотка до хранения нескольких граммов конопли. В прошлом году количество зарегистрированных достигло 470 492. Картотеку напрасно пытались сделать самой юридически подконтрольной во Франции. Ею с полным правом мог воспользоваться любой адвокат или магистрат. С другой стороны, тенденция все заносить в картотеку позволила провести несколько удачных полицейских облав, поскольку преступность не всегда укладывалась в рамки квалификации. «Прессовщик», «козел», «шерстяной» — так на тюремном жаргоне называли насильников — вполне мог оказаться взломщиком или налетчиком. Бывали случаи, когда материал ДНК, найденный на месте ограбления, приводил к аресту серийных сексуальных маньяков.

— Кто? — спросил Сервас.

Циглер бросила на него растерянный взгляд и ответила:

— Юлиан Гиртман. Это имя вам о чем-нибудь говорит?

В холодном воздухе снова закружились хлопья снега. В доме потянуло ветром безумия.

«Не может быть!» — орал мозг Серваса.

Майор припомнил статьи, прочитанные недавно в «Ла депеш дю миди», где говорилось, что знаменитого швейцарского серийного убийцу отправили в Пиренеи. В них специально заострялось внимание на чрезвычайных мерах предосторожности, с которыми осуществлялся перевоз. Как же Гиртману удалось выйти за пределы Института Варнье, совершить безумное преступление и вернуться в палату?

— Не может быть! — как эхо его мыслям, выдохнула Циглер.

Он посмотрел на нее с прежним недоверием, перевел глаза на снежные хлопья на ветровом стекле и сказал:

— Credo quia absurdum.

— Опять латынь, — заметила она. — Что это означает?

— Верую, ибо абсурдно.

9

Диана уже около часа сидела в своем кабинете, когда дверь быстро открылась и тут же захлопнулась. Она подняла глаза, соображая, кто мог бы зайти, не постучав, и ожидала увидеть перед собой Ксавье или Лизу Ферней.

Никого.

Взгляд ее с удивлением остановился на закрытой двери. Раздались чьи-то шаги… но комната была пуста. Голубовато-серый свет, льющийся из чисто вымытого окна, освещал только выцветшие обои и металлические ящички картотеки. Шаги затихли, кто-то пододвинул стул. Другие шаги, на этот раз женские каблучки, тоже умолкли.

— Как сегодня наши пациенты? — прозвучал голос Ксавье.

Она внимательно оглядела стену. Кабинет психиатра… Звуки доносились из соседнего помещения. Но ведь их разделяла очень толстая стена! Еще с полминуты она пыталась понять, в чем дело. Потом глаза нашли наверху стены, в углу под самым потолком, вентиляционное отверстие. Звук шел оттуда.