Бернадетт Пэрис – Дилемма (страница 50)
– Мы не собираемся тебя бросать, чтобы ты со всем этим управлялся один, – с напором говорит он. – Все будет хорошо. Мы вам поможем с этим справиться. И твоя мама, и я. Мы вам поможем через это пройти.
Я быстро разъединяюсь, потому что совершенно уже разваливаюсь под тяжестью всех этих чувств. Может, надо было сказать папе лично? Но вряд ли я сумел бы. Я не вынес бы этого не по телефону. Его лицо, его горе. Даже не знаю, как я скажу Нельсону.
Я наклоняюсь вперед и сосредоточиваюсь лишь на дыхании. Мне не приходится долго ждать Нельсона. Он ничего не говорит, просто садится рядом, и я понимаю, что он уже знает. Видно, ему сказал Джош, когда его впускал.
– Мне очень жаль, Адам. – Он тоже почти шепчет.
Я прочищаю горло:
– Ты можешь сказать Джесс? И попроси ее приехать, чтобы она побыла с Ливией. Пусть одна приедет, без Роба.
– Да, конечно. Что я еще могу для вас сделать? Может, тебе… не знаю… чашку чаю принести, что-нибудь такое?
Я встаю: мне вдруг нужно побольше пространства. Оглядываюсь вокруг, но повсюду лишь напоминания о недавнем празднике. Толком ничего не видя, бреду к сараю, отталкивая шатер плечом. Кусок черного ореха, который я начал резать для Марни, до сих пор там, где я его оставил, – на полу перед верстаком. Я опускаюсь рядом с ним. Мне просто необходимо его физическое присутствие рядом. Я закрываю глаза.
Проходит какое-то время. Появляется отец. Садится рядом со мной, притягивает меня к себе, кладет мою голову себе на плечо.
– Ничего, ничего, – говорит он мягко. – Ничего.
Ливия
В СПАЛЬНЮ СТУЧАТСЯ, дверь начинает открываться, и я уже готова заорать на Адама, крикнуть, чтобы он убирался. Какая-то часть меня стыдится того, что я так на него набросилась, но я знаю, что, если он снова попробует ко мне приблизиться, я опять на него наброшусь. Поверить не могу, просто не могу поверить, что он допустил, чтобы праздник шел как ни в чем не бывало.
Но это не Адам – это Нельсон. Как только я вижу его солидную фигуру, заполняющую почти весь дверной проем, я снова принимаюсь реветь. Джош по-прежнему сидит, обняв меня одной рукой. Он притягивает меня поближе к себе.
Нельсон вдвигается в комнату.
– Ливия, Джош… Мне очень жаль. Мне так жаль.
Джош что-то мямлит в ответ, но я ничего не говорю – что тут скажешь?
– Я разговаривал с Джесс, – продолжает Нельсон. – Она уже едет сюда. Ее Клео привезет.
Я облегченно вздыхаю.
– Спасибо, – растроганно говорю я сквозь слезы. Потому что сейчас мне очень нужна Джесс.
Вижу, что Нельсон оценивает ситуацию: мы с Джошем сидим вместе на кровати, я реву, Джош изо всех сил пытается меня утешить.
– Джош, можно тебя кое о чем попросить? – спрашивает Нельсон. – Твой папа просил меня сказать всем про Марни. – Удивительно, как это Нельсон сумел произнести ее имя – непринужденно, без заминки или смущения. Вот человек, который нам сейчас нужен. – Ты не мог бы мне набросать список имен и телефонов?
Джош поднимается на ноги:
– Конечно.
Голос его звучит тускло, но в нем слышится и невольное облегчение. Ну да, все понятно – Нельсон специально попросил Джоша помочь, чтобы чем-то его занять.
Они стоят, крепко обхватив друг друга, и я рада, что Джош может получить от Нельсона хоть какое-то утешение. Я ему дать его не могла. Мне хотелось бы быть сильной ради него, но ужас от сознания того, что я хохотала и плясала, когда Марни уже не было, совершенно невыносим. Я хочу протянуть к нему руки, обнять его, как Нельсон, но меня накрывают все новые волны боли и тоски, и я понимаю, что не в состоянии ему помочь.
Джош уходит. Я ощущаю скорбь Нельсона, пока сижу, вертя в руках промокшую салфетку, пытаясь как-то обуздать рыдания.
– Прости, – неловко произношу я, когда он опускается на кровать рядом со мной. – Хотела бы я перестать реветь. Не могу.
– С тобой случилось самое худшее, что только может случиться, – говорит он, притягивая меня к себе. – Тебе можно сейчас реветь сколько угодно.
– Не могу поверить… – потерянно бормочу я. – Не могу поверить, что Марни…
– Я знаю, – откликается он, приглаживая мои волосы. – Я знаю.
Мне хочется рассказать ему, что Адам знал о катастрофе еще за несколько часов до начала праздника. Но меня что-то останавливает. Что бы я там ни думала об Адаме, я не хочу, чтобы Нельсон из-за этого стал хуже к нему относиться.
Снизу, из холла, доносится голос Джесс. Я с трудом поднимаюсь с кровати, но к тому времени, когда я открываю дверь, она уже здесь, уже поднялась по лестнице.
– Ливия, – только и произносит она. И потом мы рыдаем в объятиях друг друга, потому что она понимает мою боль, боль матери, которая потеряла ребенка.
Нельсон протискивается мимо нас, на мгновение опустив тяжелые ладони нам на плечи.
– Майк сделал чай, – наконец говорит Джесс, вытирая глаза. – Пойдем-ка вниз.
– Адама ведь там нет?
– Нет, он у себя в сарае. Майк туда пошел – отнести ему чай и тосты.
– Меня не удивляет, что Адам в состоянии сейчас есть, – горько говорю я. Ей-то я могу рассказать. – Он знал, Джесс. Он знал про Марни – и не остановил праздник. Вел себя как обычно, как будто ничего не случилось. И, что еще хуже, он мне позволил вести себя как обычно. – Я недоуменно качаю головой, и по лицу у меня снова начинают течь слезы. – Я никогда с этим не примирюсь. С тем, что я плясала в тот день, когда погибла моя дочь.
– Я не думаю, что он знал наверняка… про Марни, – нерешительно возражает она. – Судя по тому, что мне сказала Клео, он получил официальное подтверждение только сегодня утром.
– Клео? Почему Адам с ней про это говорил?
– Она тоже знала, что Марни возвращается раньше времени.
– Клео знала? – В голове у меня полный хаос.
– Пойдем, пойдем, – говорит она, деликатно подталкивая меня к лестнице. – Давай-ка выпьем чаю. Клео сейчас с Джошем. Ты с ней потом поговоришь.
17:00–00:00
Адам
ГЛУХОЙ ВСХЛИП, ВЫРВАВШИЙСЯ У ЛИВИИ, нарушает молчание. Мы сидим на кухне. Перед нами нетронутый чай.
– Простите, – лепечет она.
Мне очень хочется утешить ее, обнять, но она ничего этого от меня не хочет, она принимает утешения лишь от Джесс, ей нужна только Джесс.
– Не дури, – говорит мама. Глаза у нее слишком яркие – от непролитых слез. – Тебе не за что извиняться.
День был прострочен постоянными выходами Нельсона куда-то в соседнюю комнату, чтобы позвонить и оповестить. Он то и дело возвращался, чтобы передать нам: тот или та, кому он позвонил, думает о нас и просит сообщить, если он или она может нам чем-то помочь, чем угодно. Похоже, Ливия на это вообще не обращает внимания, даже не кивает. Она ушла в себя – для самозащиты. Не захотела видеть собственную мать, с которой недавно воссоединилась.
Мы вообще-то совсем забыли про Патрисию. В середине дня кто-то позвонил в дверь, и мы отправили Нельсона открывать, предполагая, что явился кто-то из соседей.
– Ливия, это твоя мать, – сообщил он, возвращаясь на кухню. Но Ливия только покачала головой, так что Нельсону пришлось самому объяснять ее матери про Марни.
Я подхожу к двери, бессмысленно гляжу в сад сквозь стекло. В гостиной нам было бы удобнее, но никто не предложил, чтобы мы туда перебрались. Мы пробыли тут почти весь день: Джесс, мама с папой, Иззи с Йеном и Клео, – сидя вокруг стола; я, Джош, Эми и Нельсон – прислонившись к разделочным столикам, сжимая в руках чашки и кружки с горячим питьем, которое никто сейчас не хочет пить. Заходил Макс, заходила Кирин, но они уже ушли, унося с собой свою негромкую скорбь.
Мёрфи ковыляет ко мне, становится рядом. Макс привез его утром, и пес с тех пор почти не отходит от меня. Мими куда-то ускользнула, словно понимая, что ее присутствие – постоянное напоминание о Марни. Я плохо себе представляю, когда приехала Эми. Утром был момент, когда Джош спросил, можно ли ему сказать ей про Марни и можно ли ей к нам зайти. Мы, конечно, ответили, что да, можно. Он сейчас нуждается в ней больше, чем в нас. Она одна может утешить его так, как ему нужно. Дать ему то утешение, в каком нуждаемся мы с Ливией. Только вот для нас с Ливией оно сейчас недостижимо.
Никто об этом не упоминает, но всем прекрасно известно, почему она со мной не разговаривает. Все знают эту историю – как я, несмотря ни на что, позволил празднику идти своим чередом. Нельсон знает почему. Насчет остальных я не уверен. Я посматриваю на него, и воспоминание о нашем с ним утреннем разговоре помогает мне переносить волны ненависти, исходящие от Ливии.
– Даже представить себе не могу, каково это – переживать такое одному, – тихо сказал он тогда. Он подошел и встал рядом со мной вскоре после того, как я вышел наружу, потому что мне захотелось простора. – Почему ты не сказал Ливии, как только заподозрил, что Марни могла лететь тем рейсом? – В его голосе не было порицания – только любопытство.
– Потому что я понимал – как только она узнает, это навсегда изменит ее жизнь. Как только что изменило мою. – Я наклонился вперед, чтобы он не видел моего лица. – У меня слов не хватает, я не могу тебе описать, что это такое – жить, зная, что твой ребенок почти наверняка погиб. Мне просто хотелось как-то… остановить этот ужас, хотя бы на время. Пусть Ливия нормально отметит свой праздник, пусть она урвет эти последние несколько часов счастья.
– О господи, Адам.
– Я думал: если Марни уже нет… – Тут я ненадолго умолк. – Если уж начистоту, скорее всего, я в глубине души