Берилий Кайзер – 3. Переделки (страница 3)

Красный. Алый, как закат над Влтавой, который она наблюдала когда-то, будучи счастливой и свободной. Терракотовый, как черепица на пражских крышах. Вишневый, как вино в бокале, из которого она пила с Максимом в их первую годовщину. Она ставила том за томом, выстраивая баррикаду из воспоминаний, аккуратно, чтобы корешки образовали идеальный, ровный градиент.

Продуктивность. Да, именно так она называла это действо в своем сознании. Не бегство. Не паралич воли. Не паническое избегание толстого конспекта по клинической психологии, который лежал на столе и своим одним лишь видом нагонял тошнотворную тревогу. А продуктивность. Упорядочивание хаоса. Создание системы. Разве психология не твердит о важности контроля над окружающим пространством для стабилизации внутреннего состояния?

«Врешь себе, дурашка, – ехидным шепотком отзывался в голове голос, похожий на голос ее старшей, чрезмерно практичной тети. – Экзамен через три дня. А ты играешь в кубики. В тридцать-то лет».

Чешка с силой ткнула на полочку «Войну и мир» в темно-бордовом переплете.

– Это не кубики, – прошептала она в ответ вымышленной тете. – Это… структурирование данных. Визуальная гармония стимулирует когнитивные функции.

Голос тети ядовито рассмеялся. Чешка вздрогнула. Она поймала себя на том, что разговаривает вслух с галлюцинацией. Стоп. Не галлюцинацией. С интроектом. Да, вот так звучит профессиональнее. Как будто это меняет суть происходящего.

Она отползла на коленях к следующей стопке. Оранжевый. Цвет апельсинов, которые она обожала в детстве и которые теперь напоминали ей о таблетках-антидепрессантах, таких же круглых и оранжевых. Желтый. Цвет солнца, которого так не хватало за окном, где давно уже моросил противный, мелкий дождь, застилавший мир серой пеленой. Цвет трусости. Цвет той самой клейкой, липучей тревоги, что сковала ее изнутри.

Она взяла в руки старую, потрепанную книгу в желтоватой обложке. «Бремя страстей человеческих» Моэма. Максим подарил. На титульном листе его размашистый почерк: «Моей Чешке – чтобы знала, что ее бремя я всегда готов нести». Она швырнула книгу через всю комнату, как ошпаренная. Та ударилась о стену и упала за диван с мягким, укоризненным шлепком.

Дрожь. По телу пробежала мелкая, предательская дрожь. Она обхватила себя руками, пытаясь унять ее, вжаться в себя, стать меньше, незаметнее. Комната, еще минуту назад казавшаяся уютным убежищем, вдруг начала давить. Книжные стеллажи наклонились, грозя рухнуть и похоронить ее под грузом чужих мыслей, чужих страстей, чужих слов. Тени в углах снова зашевелились, приняв знакомые, ненавистные очертания.

«Нет, – заставила себя подумать она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Нет. Только не это. Только не сейчас».

Она должна была сосредоточиться на цветах. На системе. На продуктивности. Зеленый. Цвет надежды. Или плесени? Светло-зеленый, болотный, изумрудный… Она лихорадочно принялась раскладывать книги, сбиваясь, путая оттенки, снова перекладывая. Движения ее стали резкими, порывистыми. Это был уже не медитативный ритуал, а отчаянная попытка ухватиться за соломинку, за якорь в бушующем море собственной паники.

~~

Два года назад. Кабинет врача. Не ее врача. Его.

– Все не так плохо, – говорил уставший человек в белом халате, а за окном шел точно такой же противный дождь. – Новый протокол. Шансы есть всегда.

Максим молча кивал, держа ее руку в своей. Его ладонь была сухой и горячей. Он всегда был ее скалой, ее берегом. Она верила в его силу так сильно, что почти забыла – скалы тоже разбиваются волнами.

А потом была больница. Белые стены, пахнущие смертью и антисептиком. Его глаза, теряющие блеск. Его тихий голос, ночью:

– Чешка… мне страшно.

Она, сжимая его руку, отвечала с наигранной, дурацкой бодростью:

– Всем страшно. Главное – бороться. Мы будем бороться вместе. Я помню, ты обещал нести мое бремя. Вот теперь я понесу твое.

Он слабо улыбнулся:

– Твое бремя… это любовь ко всем подряд несчастным котикам и заброшенным книжным магазинам. А мое… мое тяжелее.

Он пытался шутить. До самого конца.

~~

Слезы. Горячие, соленые, ненужные. Они капали на синий корешок «Синих окон» Ахматовой, растекаясь грязными пятнами. Она вытирала лицо рукавом старого, растянутого свитера, но новые тут же сменяли старые. Это было не рыдание, не искренний порыв горя. Это была тихая, беспомощная истерика истощения.

Она не спасла его. Все ее знания, ее будущая степень психолога, ее любовь – все оказалось бессильным перед лицом безжалостной, тупой материи болезни. Она сидела у его постели, держала за руку и… наблюдала. Как настоящий ученый. Фиксировала этапы угасания. А внутри кричала от ужаса и бессилия.

А потом его не стало. И крик застрял у нее внутри навсегда. Глухой, немой, непрекращающийся вопль, который никто, кроме нее, не слышал.

Она отшатнулась от полок, прислонилась спиной к холодной стене и медленно сползла на пол. Колени она подтянула к подбородку, обхватив их руками. Поза эмбриона. Поза защиты. Поза поражения.

Книжный хаос, который она устроила, окружал ее теперь, как стены сумасшедшего замка. Все цвета спектра смешались в одно унылое, грязное пятно. Продуктивность. Какая продуктивность? Это был тихий бунт. Бунт против учебников, против будущего, против мира, который позволил ему уйти. Бунт самой неудачной революционерки в истории, которая вместо того чтобы штурмовать Зимний, переставляла книги с полки на пол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.