Берилий Кайзер – 1. Процент абсурда (страница 1)

Берилий Кайзер

1. Процент абсурда

Глава 1: Обычный день

Воздух в лаборатории был густым и неподвижным, пропахшим озоном от старой аппаратуры, пылью с книжных переплетов и горьковатым ароматом перегоревшего кофе, который уже много часов остывал в кружке с надписью «Не волнуйся, это квантовое». Свет холодных люминесцентных ламп, мерцавших с едва уловимой, но раздражающей частотой, отбрасывал резкие тени, превращая знакомое пространство в лабиринт из теней и света. Для постороннего это был хаос – грудятся проводов, мерцающие экраны осциллографов, схемы, испещрявшие маркером белые доски, словно следы безумного гения. Но для доктора Генри Фримана это был единственный порядок, который он признавал. Храм. И в то утро он чувствовал себя его усталым, почти забытым божеством.

Он сидел, ссутулившись перед главным терминалом, и вглядывался в бесконечные строки кода на мониторе. Его глаза, обычно живые и полые любопытства, сейчас были похожи на два потухших уголька, подернутых дымкой истощения. Каждый мускул на его лице, испещренном морщинами, которые прочертили не годы, а бессонные ночи и напряженные размышления, был расслаблен в выражении глубочайшей, почти метафизической усталости. Он провел рукой по лицу, ощущая шершавую щетину на щеках, и тихо вздохнул. Звук получился сухим, как шелест опавших листьев.

Еще один день. Еще один набор данных. Еще одно ничто.

Мысли его текли вяло, как патока. Он ловил себя на том, что считает количество плиток на потолке, вместо того чтобы анализировать графики рассеивания частиц. Его разум, обычно острый и ястребиный, сейчас барахтался в трясине рутины. Он был теоретиком, мечтателем, чей ум рождал вселенные на кончике пера, а не лаборантом, вечно копошащимся с железяками. Но гранты требовали результатов, а результаты требовали данных. Бесконечных, удушающих данных.

Снаружи, за бронированным стеклом окна, медленно садилось солнце, окрашивая небо в кроваво-багровые тона. Длинные, растянутые тени поползли по лаборатории, удлиняясь и искажаясь, придавая знакомым приборам зловещие, гротескные очертания. Генри вздрогнул от внезапного гула системы вентиляции, которая включалась с натужным рычанием. Сердце на мгновение заколотилось чаще, а потом снова успокоилось, подчиняясь скуке.

Его взгляд упал на запыленную фоторамку на углу стола. На ней – он сам, много лет назад, с сияющими глазами и развевающимися на ветру волосами, обнимающий женщину с солнечной улыбкой. Сара. Уголки его губ дрогнули, пытаясь сложиться в подобие улыбки, но усилия оказались тщетны. Осталась лишь горькая складка в уголках рта. Теперь его мир ограничивался этими четырьмя стенами, этим мерцающим монитором, этим тихим отчаянием.

Внезапно резко, пронзительно зазвонил внутренний телефон, разрывая тишину, как стеклорез по шелку. Генри вздрогнул, и рука его непроизвольно дернулась, опрокидывая ту самую кружку с кофе. Темная, почти черная жидкость разлилась по схемам, заливая ключевые расчеты.

– Черт возьми! – его голос, хриплый от долгого молчания, прозвучал неестественно громко. Он схватил пачку салфеток и начал лихорадочно промокать лужицу, лишь размазывая липкую сладость по бумаге. Телефон звонил настойчиво, требовательно.

– Да, я слушаю! – выдохнул он в трубку, прижимая ее плечом к уху.

– Генри, ты еще там? – раздался бодрый, молодой голос. Это был Алекс, его аспирант. Слишком бодрый, слишком полный энтузиазма. От одного его голоса Генри хотелось зашторить все окна и лечь спать на неделю.

– Где же мне еще быть, Алекс? На Мальдивах? – пробурчал Генри, продолжая бороться с кофейной катастрофой.

– Смотрю, данные с детектора Браги идут. Все в норме? Никаких аномалий? – Алекс произнес это с такой легкостью, как будто спрашивал о погоде.

Генри бросил взгляд на главный экран. Зеленые линии ровно бежали по черному полю, вырисовывая предсказуемые, скучные пики. Стабильные. Предсказуемые. Мертвые.

– Ничего нового под луной, Алекс. Все как всегда. Иди домой, проведи время с друзьями. У тебя есть жизнь, в конце концов.

– А ты?

– Я… еще поработаю немного. Завершу цикл. – Это была ложь, и они оба это знали. Завершать было нечего.

– Ладно. Не задерживайся допоздна. Выглядишь уставшим, даже через камеру видеонаблюдения.

Генри молча положил трубку. «Выглядишь уставшим». Какое преуменьшение. Он чувствовал себя выжатым лимоном, брошенным на обочину истории науки. Он был живым памятником собственным несбывшимся надеждам.

Он отшвырнул промокшие салфетки в мусорное ведро и снова уставился в экран. Сумерки сгущались, превращая лабораторию в пещеру, освещенную лишь призрачным сиянием мониторов. Тени сплетались в причудливые узоры, танцуя на периферии его зрения. В воздухе запахло грозой, хотя прогноз ясной погоды никто не отменял. Было тихо. Слишком тихо. Даже гул серверов казался приглушенным, как будто кто-то накрыл мир стеклянным колпаком.

И вдруг.

Это было не громко. Не резко. Скорее… тише тишины.

Глухой, беззвучный хлопок, который ощутился не ушами, а всем телом, костями, как изменение давления перед бурей. Мерцание ламп на мгновение стало хаотичным, не в такт их обычному ритму. Свет дрогнул, поплыл.

Генри замер, затаив дыхание. Он медленно повернул голову к главному детектору – массивной, блестящей колбе, опутанной проводами, словно нервными окончаниями. Экран терминала, который секунду назад показывал ровную зеленую линию, теперь погас. Абсолютно черный.

– Что за… – прошептал он.

Потом экран вспыхнул снова. Но это было не то. Зеленая линия исчезла. Вместо нее пульсировало, жило, дышало нечто иное. Абсолютно черное пятно, идеальной сферической формы, на несколько тонов чернее самого экрана. Оно не просто было на экране – оно казалось дырой в нем, окном в абсолютную, немыслимую пустоту. И вокруг этого пятна, по краям, данные бежали с бешеной, невозможной скоростью, строки кода мелькали так, что сливались в сплошной поток, а цифры зашкаливали, превращаясь в белый шум.

Сердце Генри, еще минуту назад лениво перекачивавшее кровь, вдруг заколотилось, как птица, бьющаяся о стекло. Адреналин, острый и знакомый, пронзил его усталость, сжег ее дотла. Он вскочил, отбросив стул, который с грохотом упал на пол. Звук показался ему оглушительно громким в этой новой, гнетущей тишине.

Он шагнул к монитору, движения его были резкими, порывистыми. Он протянул палец, дрожащий, и коснулся стекла прямо напротив черного пятна. Оно было холодным. Ледяным. Холод, который проникал внутрь, до самых костей.

– Не может быть, – его шепот был хриплым, полным не веры, а какого-то первобытного страха, смешанного с жгучим, незнакомым любопытством. – Этого не может быть. Система не…

Он рванулся к главному пульту, его пальцы затрепетали над клавиатурой, пытаясь вызвать диагностику, перезагрузить систему, сделать что угодно, чтобы вернуть привычную реальность. Но команды не работали. Они утопали в этом черном пятне, как камешки, брошенные в колодец без дна.

Внезапно свет в лаборатории снова дрогнул, на этот раз сильно, и погас. На несколько секунд его поглотила абсолютная, густая, бархатная тьма. Тьма, в которой пульсировало лишь одно – то самое черное пятно на мониторе. Оно казалось теперь еще больше, еще ближе.

Генри замер, не дыша, чувствуя, как холодный пот стекает по его спине. Он слышал только бешеный стук собственного сердца в ушах. И тишину. Ту самую, что была тише тишины.

Потом свет снова зажегся, мерцая, как при последнем издыхании. Монитор взорвался белым шумом, а затем сбросился к обычному рабочему столу. Зеленая линия данных снова бежала по экрану, ровная, предсказуемая, скучная. Как ни в чем не бывало.

Словно ничего и не происходило.

Генри стоял посреди лаборатории, один, в полной тишине, с бешено колотящимся сердцем и леденящим душу холодком в груди. Он медленно, очень медленно обвел взглядом комнату. Все было на своих местах. Обычные тени. Обычный гул аппаратуры. Обычный запах остывшего кофе.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Сбой в питании. Глюк. Случайность. Разум лихорадочно цеплялся за простые, логичные объяснения. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где живет инстинкт, древний и мудрый, шептало другое.

Он подошел к доске, на которой мелом были записаны фундаментальные константы – формулы, на которых держалась его реальность. Его Вселенная. Он взял тряпку и медленно, почти механически, начал стирать их. Мел скрипел, оставляя белые размытые следы.

Он подошел к окну. Город внизу жил своей жизнью, мигал огнями, не подозревая ни о чем. Он смотрел на свое отражение в темном стекле – усталое лицо, широко раскрытые глаза, в которых плескалась смесь ужаса и ошеломляющего, запретного восторга.

Он обернулся и снова посмотрел на безмятежный экран монитора. Рутина кончилась. Скука умерла.

И тогда Генри Фриман, уставший физик-теоретик, тихо произнес в гнетущую тишину лаборатории слова, которые изменили все:

– Что это было, черт возьми?

А высоко в углу под потолком, маленькая красная точка камеры видеонаблюдения, которая должна была быть выключенной, мягко мигнула ему в ответ.

Глава 2: Аномалия

Тишина после бури оказалась громче любого гула. Она давила на барабанные перепонки, густая, звенящая, материальная. Генри стоял, не двигаясь, в центре лаборатории, и его собственное дыхание казалось ему чужим, грубым и слишком громким нарушением этой новой, хрупкой реальности. Воздух все еще вибрировал, заряженный невидимой энергией, и пахло теперь не только озоном и пылью, но и чем-то острым, металлическим, словно после близкого разряда молнии.