Бенедикт Сарнов – Скуки не было (страница 3)

от победы И от беды…

В первоначальном (авторском) варианте оно кончалось так:

Выхожу двадцатидвухлетний и совсем некрасивый собой, в свой решительный и последний, и предсказанный песней бой. Потому что так пелось с детства, потому что некуда деться и по многим другим «потому». Я когда-нибудь их пойму.

В исправленном варианте последнее четверостишие было беспощадно отрублено, а вместо него было приклёпано такое:

Привокзальный Ленин мне снится: с пьедестала он сходит в тиши и, протягивая десницу, пожимает мою от души.

Услышав эту замену, моя жена прямо задохнулась:

– Как вы можете?!

Внимательно на нее поглядев, Борис жестко сказал – как отрезал:

– Это мы с вами обсуждать не будем.

Этой холодной репликой он ясно дал ей (и всем нам) понять, что не хуже, чем она (и все мы) знает, какой невосполнимый урон наносит стихам этими своими поправками. Но выхода нет, и обсуждать тут нечего.

Позже он так написал об этом:

Лакирую действительность — Исправляю стихи. Перечесть – удивительно — и смирны и тихи. И не только покорны всем законам страны — соответствуют норме! Расписанью верны! Чтобы с черного хода их пустили в печать, мне за правдой охоту поручили начать. Чтоб дорога прямая привела их к рублю, я им руки ломаю, я им ноги рублю…

Дело, конечно, было не в рубле: рубль тут был не причем. Ему позарез было нужно тогда, чтобы его стихи наконец «пустили в печать». И не было никакого другого способа этого добиться.

Моя жена была, конечно, не первой – и не единственной, – у кого вырвалось это «Как вы можете!». И всем им он уже тогда мог бы ответить так, как ответил потом этими – в то время еще не написанными – стихами:

Выдаю с головою, лакирую и лгу… Всё же кое-что скрою, кое-что сберегу. Самых сильных и бравых никому не отдам. Я еще без поправок эту книгу издам.

Так оно в конечном счете и случилось.

Недавно (в 2006-м) в издательстве «Время» вышел его однотомник, который так прямо и называется: «БЕЗ ПОПРАВОК».

Говорит Фома

Часто он пытался спасти какое-нибудь свое непроходимое стихотворение, маскируя (но не затемняя) истинный его смысл:

Сегодня я ничему не верю… Мне вспоминаются хмурые немцы, печальные пленные 45-го года, стоявшие – руки по швам – на допросе, я спрашиваю – они отвечают. – Вы верите Гитлеру? – Нет, не верю. – Вы верите Герингу? – нет, не верю. – Вы верите Геббельсу? – О, пропаганда! – А мне вы верите? – Минута молчанья, – Господин комиссар, я вам не верю. Все пропаганда. Весь мир – пропаганда.

В устах пленного эсэсовца или разочаровавшегося в своих фюрерах офицера вермахта такое утверждение было оправданно и потому – допустимо. Но начальной строкой стихотворения («Сегодня я ничему не верю…») допрашивавший этих пленных «господин комиссар» говорит о том же уже ОТ СЕБЯ. Неужели и ОН думает так же, как эти пленные немцы?

Да, именно так. В этом, собственно, состоит весь смысл, весь пафос этого стихотворения: