Бенедикт Сарнов – Если бы Пушкин… (страница 141)

Как живется вам с трухой Гипсовой?..

А гордое сознание своего избранничества, своей «помазанности», особости своей судьбы — «бродяги и артиста», несхожести ее с пошлым существованием самодовольного и самодостаточного обывателя невольно вызывает в памяти хрестоматийные строки Блока:

Ты будешь доволен собой, и женой, Своей конституцией куцей, А вот у поэта — всемирный запой, И мало ему конституций!.. И пусть я умру под забором, как пес, Пусть жизнь меня в землю втоптала, Я знаю: то Бог меня снегом занес, То вьюга меня целовала!

И такие же хрестоматийные строки Горького:

А вы на земле проживете, Как черви слепые живут: Ни сказок про вас не расскажут, Ни песен про вас не споют!

Недаром эту горьковскую «Легенду о Марко» Вертинский положил на музыку и включил ее в свой репертуар.

Противостояние поэта, у которого «всемирный запой», пошлому обывателю с его «обывательской лужей» — это была едва ли не главная тема всей русской поэзии начала века. И это была — центральная, самая больная, самая личная, самая своя тема Вертинского:

В вечерних ресторанах, В парижских балаганах, В дешевом электрическом раю, Всю ночь ломаю руки От ярости и муки И людям что-то жалобно пою. Звенят, гудят джаз-банды, И злые обезьяны Мне скалят искалеченные рты. А я, кривой и пьяный, Зову их в океаны И сыплю им в шампанское цветы…

Эта драматическая и психологическая коллизия хорошо нам знакома по самым пронзительным и самым мощным лирическим стихам раннего Маяковского:

Через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир, а я открыл вам столько стихов шкатулок, я — бесценных слов мот и транжир. Все вы на бабочку поэтиного сердца взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош. Толпа озвереет, будет тереться, ощетинит ножки стоглавая вошь. А если сегодня мне, грубому гунну, кривляться перед вами не захочется — и вот я захохочу и радостно плюну, плюну в лицо вам я — бесценных слов транжир и мот.

Весь душевный настрой «Желтого ангела», вся душевная реакция его лирического героя — совершенно те же, что у Маяковского. И немудрено, что при всей — разительной! — несхожести поэтики образ поэта, противостоящего злобной толпе, они рисуют одними и теми же красками, чуть ли не одними и теми же словами: у Вертинского это — «усталый старый клоун», у Маяковского «бесценных слов транжир и мот», которому тоже опротивело «кривляться» (как клоуну) перед толпой скалящихся злых обезьян.

Стихи Маяковского по своему ритмическому и музыкальному строю совсем не приспособлены к тому, чтобы их можно было петь. И только этим и можно объяснить, что Вертинский не включал их в свой повседневный репертуар. Но одно его стихотворение он все-таки пел:

В ресторане было от электричества рыжо, Кресла облиты в дамскую мякоть. Когда обиженный выбежал дирижер, приказал музыкантам плакать. И сразу тому, который в бороду толстую семгу вкусно нес, труба изловчившись в сытую морду ударила горстью медных слез.

У Маяковского это стихотворение называлось «Кое-что по поводу дирижера». Вертинский в своих концертах — в свойственной ему манере — объявлял его иначе: «Сумасшедший маэстро». Но текст Маяковского оставлял в неприкосновенности, что делал далеко не всегда, обращаясь к стихам даже самых знаменитых своих современников.

С многими фигурами самого первого ряда в русской поэзии начала XX века Вертинского роднит не только тематическая близость. (Лучше сказать — близость содержания, родственность лирического пафоса стихов этих во многом очень разных поэтов.) Не меньше поражает и близость их художественных приемов. Точнее — отдельных элементов их художественного мышления.

Вот одна из самых знаменитых его песен — «В степи Молдаванской». Стихи — его собственные, им самим написанные. Живые, изящные, легкие:

Как все эти картины мне близки, Сколько вижу знакомых я черт! И две ласточки, как гимназистки, Провожают меня на концерт.

Картины близки, и знакомых черт много, потому что дело происходит в Бессарабии. Год на дворе — 1925-й, и Бессарабия не в России, а в Румынии. Но Россия — вот она, рядом, на том берегу Днестра..

Оказаться на той стороне Днестра для него — невозможно. Да он и не хочет туда. Изо всех сил уговаривает он себя, что ему туда не надо:

Что за ветер в степи Молдаванской! Как поет под ногами земля!