Бенедикт Сарнов – Если бы Пушкин… (страница 106)
— Это ты сам написал? — спросил я.
— Ну а кто же? — обиделся Толик. — У меня их много. Хочешь, еще расскажу?
— Нет, не надо, — сказал я. — Только это все как-то неожиданно. — Я был и в самом деле растерян.
Герой растерян не только потому, что до этой — последней — их встречи Толик никакой склонности к стихотворству никогда не проявлял. Растерян он скорее всего потому, что его в самое сердце поразила мысль, что печатать свои стихи и даже получать за них гонорар может человек, для которого должность поэта в самом существе своем ничем не отличается от должности ординарца, обязанности которого всем хорошо известны: «подай-принеси».
Этот поразивший воображение автора образ стихотворца, понимающего должность поэта как ничем не отличающуюся от должности ординарца, возникает у Войновича еще не раз. Например, во второй книге «Необычайных приключений солдата Ивана Чонкина» («Претендент на престол»). Здесь он уже несколько повысился в ранге, обретя (в отличие от начинающего Толика) статус профессионала, стремящегося получить творческие ориентиры и указания, так сказать, из первых рук — от начальника местного НКВД майора Фигурина. И объект поэтических восторгов этого повысившего свой статус графомана тоже вырос в чине. У Толика это был всего-навсего старшина, у этого же — капитан НКВД Миляга, погибший при довольно постыдных обстоятельствах.
В глубине сцены расхаживал какой-то человек с блокнотом. Он размахивал руками, бормотал что-то себе под нос и потом что-то записывал огрызком карандаша… Фигурин посмотрел на него вопросительно.
— Серафим Бутылко, — представился человек. — Стихи пишу, печатаюсь в местной газете… Хотелось бы, тык-скыть, узнать мнение.
— Ну что ж, — согласился Фигурин. — Если не очень длинно…
— Совсем коротко, — заверил Бутылко.
Он отступил на два шага и стал в позу.
— Романтик, чекист, коммунист, — объявил он, и все суетившиеся вокруг гроба обернулись…
Держа в левой руке блокнот и размахивая кулаком правой, Бутылко завыл:
— Ну что ж, — сказал Фигурин, — по-моему, ничего антисоветского нет… Железный Феликс — это хорошо, образно, но желательно как-нибудь… ну, я бы сказал, пооптимистичнее.
— Побольше, тык-скыть, мажора? — спросил Бутылко.
— Вот именно, мажора побольше, — обрадовался Фигурин подходящему слову. — Ну там, конечно, в начале и еще больше в середине, когда вы пишете, что погиб герой. Но в то же время нужно, чтобы в целом стихотворение не наводило уныния, а звало в бой, к новым победам. Ну, можно как-нибудь так сказать, что сам он погиб, но своим подвигом вдохновил других и на его место встанут тысячи новых бойцов.
— Очень хорошо! — с чувством сказал Бутылко, записывая. — Можно, тык-скыть, как-нибудь вот в таком духе:
Так?
— Вот-вот, — замахал руками Фигурин. — Как-нибудь в этом духе, но не лягу — у вас в стихотворении уже один лежит, а как-нибудь отомщу, мол, твоим врагам.
— Принимаю к сведению, — сказал Бутылко.
Поэт, появляющийся в написанной уже в эмиграции пьесе Войновича «Трибунал», казалось бы, решительно ничем не напоминает своих литературных предшественников. Авторская ремарка, предваряющая его появление, рисует его так:
На сцену выходит Поэт, одетый весьма живописно. Одна половина брюк у него розовая, другая — салатного цвета, свитер тоже разноцветный, а на шее белоснежный бант.
Казалось бы, ну что может быть общего у такого пижона с неказистым и косноязычным Серафимом Бутылко? Да и сочиняемые им стихи отличаются от графоманских виршей, мелькавших в прежних войновичевских книгах, ничуть не меньше, чем его костюм и внешность от их затрапезных одежд и ничем не примечательной наружности.
Общее, однако, есть:
Поэт (бормочет на ходу).
Лариса. Какие трогательные стихи!..
Поэт (останавливается, смотрит на Ларису с интересом. Игриво). Откуда вы, прелестное дитя?
Лариса. Я Лариса Подоплекова. Тут, вы видели, моего мужа судили.
Поэт (насторожился). Вашего мужа? Ах, да, вашего мужа. (Оглянувшись, шепотом.) Ну что ж. Я вам желаю… Держитесь! (Пытается уйти.)
Лариса. Я вас прошу… Подождите! Вы мне должны помочь!..
Поэт. Меня сейчас волнует ситуация в Чили. Вот вы послушайте. (Читает нараспев.)
Лариса. Замечательно! У вас такой боевой пафос. А вы не можете его направить против местных порядков? Написали бы что-нибудь такое… Сегодня здесь, неподалеку, был арестован Подоплеков… Или как-нибудь иначе…
Поэт (шепотом). Неужели вы не понимаете, что именно об этом я все время и пишу? Когда я пишу «чилиечка», я же вас имею в виду. Я сразу заметил, что в вас что-то есть. Слушайте, давайте я на всякий случай запишу ваш телефончик.
Лариса (грустно). К сожалению, после ареста Сени мой телефон отключили.
Поэт. Вот как! (Возвышенно.) Слушайте, волшебница, вы подарили мне строчку! (Торопливо целует Ларису и быстро уходит, сочиняя на ходу)