Бен Мезрич – Удар по казино. Реальная история о шести студентах, которые обыграли Лас-Вегас на миллионы долларов. (страница 3)
Более того, для Кевина это был способ принять тот выбор, который он сделал, те решения, которые заставили его жить двойной жизнью. Многие из этих решений показались бы для внешнего мира аморальными. Рассказывая свою историю, Кевин мог объясниться с теми, кто посчитает, что он сделал что-то не так.
Иными словами, его рассказ был частично хвастовством, частично исповедью. Для меня это был сюжет, от которого трудно было отказаться.
Пока в другой комнате смотрели, как бьются за Суперкубок, Кевин пообещал рассказать мне все, предоставить все контакты, открыть свою вторую жизнь, обучить меня системе и показать ключ от сундуков казино.
Чем глубже я узнавал о двойной жизни Кевина, тем больше понимал, как много я выиграл от нашей сделки. Когда я наконец принялся записывать слова Кевина на бумагу, история его, словно кино, проносилась перед моим мысленным взором в красках, более ярких, чем вывески на заведениях Вегаса…
Глава 3
Вначале были суши.
Пять аккуратных рядов суши, выложенных на стеклянном кофейном столике, напоминали батальон приземистых солдат в ярких мундирах. Над батальоном поднимался сильный аромат водорослей и сырой рыбы, наполняя тесную квартирку в многоэтажном доме эпохи семидесятых. Под столом стояла горка открытых картонных коробок из «Тоямы», работающего допоздна японского ресторанчика, расположенного в нескольких кварталах, в умеренно европеизированном районе Бостона — Бэк Бэе. Ресторанчик не был популярным, он был удобным — один из немногих ресторанов, открытых заполночь в воскресенье в городе, который все еще цеплялся за закон, регулирующий режим воскресного дня, и за пуританские фасады, — несмотря на роль прибежища для одной из самых больших в мире и буйных студенческих общин.
Суши были частью воскресного распорядка. Было почти три часа ночи, Кевин лежал на истрепанном футоне,[7] в центре небогато меблированной комнаты. Телевизор работал с выключенным звуком, и Кевин был в полудреме. Тело ныло после двух часов в гимнастическом зале МТИ, а голова отупела после долгого дня в духоте химической лаборатории одной из лучших больниц Бостона. Прошло два летних месяца после окончания первого курса, и он провел столько времени в окружении пробирок, что начал различать их по названиям. Ежедневная скучная работа в лаборатории давила еще сильней из-за того, что его уже больше не интересовала медицинская карьера; он просто не знал, как сказать об этом родителям. Отец все еще пытался убедить его бросить команду пловцов МТИ, чтобы посвятить больше времени химическим опытам. Еще больше времени с этими ненавистными пробирками.
Месяц назад Кевину исполнилось двадцать, и он был достаточно взрослым, чтобы принимать самостоятельные решения о своем жизненном пути. Но, как и большинство двадцатилетних, он понятия не имел, куда идти. Он знал только, где
Медицина, академическая наука, наука ради науки были не самыми привлекательными вариантами в торнадо предложений, кружившихся вокруг кампуса МТИ. В отличие от многих своих однокашников, Кевин не представлял себя довольным жизнью на Уолл-стрит или в Силиконовой Долине. Он не считал себя каким-то святым: он был так же привержен идее неограниченной жадности, как и его сосед по комнате в общежитии. Он просто не нашел еще свой стимул.
В данный момент ему не хотелось думать ни о будущем, ни об отце, ни о своих лабораторных пробирках. Хотелось только спать. Но суши атаковали его органы чувств. Он нехотя открыл глаза и стал наблюдать за друзьями, склонившимися над кофейным столиком.
Его тут же поразили чудеса физики и геометрии. Неуклюжий силуэт Джейсона Фишера отбрасывал квадратную тень на ряды суши. Шесть футов, один дюйм, двести двадцать фунтов — Фишер был сложен, как боксер-тяжеловес. Его плечи были огромны, голова квадратная, а мышцы под футболкой МТИ рельефные, как пластиковое мусорное ведро, выброшенное на улицу в дикую жару. Кевин познакомился с Фишером в спортивном зале после того, как храбро вызвался помочь бывшему студенту МТИ водрузить диски штанги размером с крышку люка на тренажер для отжимания лежа. Он удивился, узнав, что у Фишера, который был на несколько лет старше его, в жилах текла такая же этническая смесь — частично китайская (это было видно по его глазам — узким каплям нефти под выдающимися бровями), частично бразильская. Два дня спустя Фишер представил Кевина своему однокурснику и соседу по комнате Андре Мартинесу. Прилизанные черные волосы, пестрая шелковая рубашка, нить с акульим зубом на шее, густые брови и невероятно большие миндалевидные глаза. Мартинес едва достигал роста пяти футов четырех дюймов и весил не больше ста тридцати фунтов. Однако его репутация с лихвой компенсировала его небольшие размеры. Кевин многое слышал о Мартинесе уже в первую неделю своей учебы.
Выдающийся гений в заведении, полном гениев, он был таким умным парнем, что перепуганные профессора математики были вынуждены перевести его на выпускные курсы, когда он провел на кампусе всего три дня. Эрудит, гордость МТИ — все было так, пока всего через неделю после учебы на втором курсе Мартинес неожиданно не бросил институт. За все шесть месяцев знакомства Кевин так ни разу и не спросил, почему, а Мартинес и не хотел особо распространяться.
«Кажется, оно не спит, — говорил теперь Мартинес, отправляя в рот кусок суши. — Кольни его палочкой, чтобы удостовериться».
Фишер не стал возражать и кольнул Кевина в лоб. Кевин попытался схватить его за руку, но только выбил суши, которая перелетела через всю гостиную. Мартинес рассмеялся ненатурально громко, и Кевин понял, что оба пьяны. Менее часа назад Фишер и Мартинес приземлились в аэропорту Логан, и, похоже, за пять часов полета они продегустировали все, что предлагалось в винной карте. Кевин постарался не показать, как ему противно. Так продолжалось все лето. Эти двое исчезали каждые выходные, потом целую неделю спали допоздна, а пить начинали рано, — тормоша Кевина, не глядя на часы. Они никогда не ходили на работу, похоже, вообще ничего не делали, в то время как Кевин горбатился в лаборатории.
«Пара бездельников», — сказал Кевин и отправил в рот два рулетика суши. Он повторял слова своего отца, а это раздражало. Почему его должно волновать, как друзья проводят время?
«Мы скорее считаем себя свободными, — сказал Фишер. — Мы пока только работаем, чтобы стать бездельниками».
Кевин покачал головой. Им все шуточки. Они жили исключительно настоящим, ни забот, ни угрызений совести. Кевин не мог представить себе, как так можно. Все в его жизни было заранее спланировано. Экзетер, МТИ, работа на полставки в лаборатории. Даже имея планы, он мучительно переживал по поводу каждого своего шага. Фишер и Мартинес не переживали ни о чем. Казалось, что у них нет будущего, но и им это было безразлично.
Ни один из них не окончил МТИ; оба просто ушли оттуда. По крайней мере, у Фишера была благородная причина: его сестра Джоси пострадала в автомобильной аварии, и он оставил учебу, чтобы помочь ей деньгами на лечение. С тех пор он постоянно зависал с Мартинесом. «Зависал» будет правильным словом, поскольку ни один из них не устраивался на работу, не заводил будильник и не надевал галстук.
И все же деньги у них, похоже, никогда не кончались. На самом деле им доставало денег, чтобы летать в Лас-Вегас почти каждые выходные. Почему Вегас —
«Если бы я не знал вас лучше, — ворчал Кевин, возвращаясь на свое лежбище, — я бы подумал, что вы, парни, торгуете наркотиками».
«Белое рабство, — ответил Мартинес, борясь с Фишером за последний кусок рыбы. — Тебе просто повезло, что ты такой же китаёз, как и мы все». Он скосил глаза. Его мать была из Сингапура, отец — с Кубы. В его генеалогическом древе было столько рас, что в подарок на день рождения ему можно было подарить любую этническую безделушку.
«Я серьезно, — произнес Кевин с полузакрытыми глазами. — Какого черта вы, ребята, делаете в выходные? Этим летом вы уезжали каждую пятницу. Я, собственно, не против. Единственная проблема в том, что вы возвращаетесь».