Бен Макинтайр – Агент Соня. Любовница, мать, шпионка, боец (страница 51)
Москва отреагировала незамедлительно: принять все меры для получения сведений об урановой бомбе. Фуксу присвоили кодовое имя Отто.
Советская военная разведка недавно получила новое название – и новое начальство. По приказу Сталина 4-е управление превратилось теперь в Главное разведывательное управление, или ГРУ. Новый руководитель военной разведки генерал Алексей Панфилов дал свою оценку поступившего из Британии материала. Если новое оружие эффективно, оно “откроет перед человечеством дорогу в ад”.
За следующие полгода Фукс передал Кремеру множество научных секретов – всего около 200 страниц информации из самого сердца британской программы по разработке атомного оружия. Как правило, они встречались по выходным на людной автобусной остановке, заходили вместе в один автобус и, не говоря друг другу ни слова, садились рядом на верхней площадке. Фукс выходил первым, оставляя на сиденье конверт с бумагами. Иногда они садились вместе в одно такси и обменивались информацией на заднем сиденье. Фукс не слишком разбирался в тонкостях шпионского дела. Нарушая все принципы конспирации, он не раз звонил Кремеру на работу, а однажды, если верить одному русскоязычному источнику, даже заявился без предупреждения в советское посольство с заметками на сорок страниц. Кремер тоже не отличался педантизмом в соблюдении шпионского протокола. Он все время оглядывался, проверяя, нет ли хвоста, – верный способ вызвать подозрение. “Он раздражал Фукса требованиями подолгу ездить по Лондону на такси, постоянно петляя, чтобы сбить с толку любого соглядатая”.
Кремер не мог в должной мере оценить попадавшие к нему разведданные: он бы с гораздо охотнее вновь воевал в танке, чем встречался с этим чудаковатым молодым ученым на верхней палубе автобуса. Много позже Фукс называл дом Юргена Кучински своим “тайным жилищем” – так часто он гостил на Лоун-роуд. Советское посольство находилось под наблюдением, его телефоны прослушивались; с Кучински не спускали глаз; Кремер был известным офицером советской разведки. У МИ-5 были все шансы обратить внимание на происходящее, но ни одним из них служба не воспользовалась.
После одной встречи с Фуксом Кремер вспоминал: “Он дал мне большой блокнот, размером сантиметров 40 на 20, исписанный формулами и уравнениями. Сказал: «Здесь все, что нужно знать вашим ученым об организации производства ядерного оружия». Весь материал был отправлен в Москву, откуда последовало указание не терять контакта с Фуксом. Но, как обычно, ничего не было сказано о ценности полученных материалов”.
Эти материалы были не просто ценными – они были бесценны. В августе 1941 года еще один советский шпион, британский госслужащий Джон Кернкросс, передал своему куратору копию рапорта комитета “Мод”, где сообщалось о целях ядерной программы. Фукс предоставлял подробную текущую документацию о производстве бомбы, шаг за шагом, опыт за опытом: проекты диффузионного завода, оценка критической массы взрывчатого вещества – урана-235, расчеты по расщеплению атома урана, сведения о расширении сотрудничества Британии с американскими физиками-ядерщиками. В конце 1941 года Фукс стал соавтором двух важных статей по разделению изотопов урана-235 – и передал полученные результаты Кремеру.
Летом 1942 года Кремер исчез из жизни Фукса столь же внезапно, как и появился в ней, – без предупреждения и объяснений. Советский офицер неожиданно вернулся в Москву, после чего ему снова было доверено командование танковой бригадой на Восточном фронте, где он дважды получил ранение и был повышен до генерал-майора. Удивительным образом ни сам Кремер, ни Москва не дали никаких распоряжений относительно поддержания связи с Клаусом Фуксом. Никакого внятного объяснения этого таинственного перерыва так и не появилось. Кремеру не терпелось вернуться к настоящим сражениям, к тому же он не ладил с коллегами в посольстве. Он мог просто уволиться в сердцах. Но, каковы бы ни были на то причины, Фукс лишился куратора в самый неподходящий момент: они с Пайерлсом только что совершили важный прорыв в расчетах времени, необходимого для производства обогащенного урана, и он хотел рассказать об этом Москве. Фукс вновь обратился к Юргену Кучински, который решил на сей раз не связываться с посольством и передать информацию своей сестре.
В июле, когда в Хэмпстеде собралась вся семья, Юрген, отведя Урсулу в сторонку, сообщил ей, что “физик по фамилии Ф. утратил связь с представителем военного отдела советского посольства, называвшим себя Джонсоном”. В тот же вечер, вернувшись в Кидлингтон, Урсула отправила в Москву сообщение с просьбой дать ей необходимые указания. Видимо осознавая, что он едва не допустил беспрецедентный исторический провал, Центр ответил: “Свяжитесь с Отто”.
Так сложилось, что Урсула уже была посвящена в атомные тайны – благодаря подруге семьи.
Шпионская деятельность Мелиты Норвуд началась в 1937 году. Дочь отца-латыша и англичанки, Летти Сирнис выросла в Борнмуте и вступила в коммунистическую партию в двадцать пять лет. После ранней кончины отца ее семья перебралась в Хендон. Сестра Мелиты училась у Роберта Кучински в Лондонской школе экономики, а ее мать Гертруда помогла Кучински найти постоянное жилье на Лоун-роуд. В 1932 году Летти поступила секретарем в Британскую ассоциацию по исследованию цветных металлов – полугосударственную компанию, занимавшуюся металлургическими исследованиями. Спустя пять лет НКВД завербует ее как информатора. Мелита вышла замуж за учителя математики и коммуниста Хилари Норвуда, переехала в полуособняк в Бекслихите, где растила детей, читала пацифистскую литературу и варила варенье. После образовавшейся в результате чисток нехватки кадров в КГБ ее перевели в советскую военную разведку. Мелита Норвуд, получившая кодовое имя Хола, возможно, прослужила на британской земле дольше всех советских агентов, но в течение многих лет не вызывала почти никакого интереса. Перемены произошли в 1942 году, с появлением британской атомной программы. Значительная доля исследований свойств ряда металлов, в том числе урана, проводилась как раз Ассоциацией по исследованию цветных металлов, и Норвуд, “идеальный секретарь” по словам ее начальника, получила доступ к весьма ценным секретам. В августе 1941 года Черчилль первым среди мировых лидеров одобрил ядерную программу, и уже через несколько недель Норвуд передала советской разведке первую часть документов – о поведении урана при высоких температурах. С этого момента она стала постоянным каналом совершенно секретной информации по атомному проекту, дополняя, подтверждая, а иногда и разъясняя разведданные, предоставленные Фуксом. Мелита объясняла свои действия теми же соображениями, что и он: “Я хотела, чтобы Россия была на равных с Западом”; и так же заблуждалась в оценке своей роли: “Я никогда не считала себя шпионкой”. В
Поскольку Норвуды уже давно дружили с Кучински, у женщин всегда была наготове отговорка для встреч и они могли видеться “даже друг у друга дома”.
Центр все больше полагался на агента Соню, “нашего нелегального резидента в Англии”, получавшую высококлассные разведданные не только от отдельно взятых информаторов вроде Норвуд, но и косвенно – из верхушки британского истеблишмента. Член лейбористской партии сэр Стаффорд Криппс был близким другом Роберта Кучински и надежным членом учрежденного Черчиллем Правительства военного времени. В 1942 году, отслужив двухлетний срок на посту посла Великобритании в Москве, он был прекрасно осведомлен об отношениях между Англией и СССР и имел доступ к важным государственным тайнам. К тому же со своим ученым другом из Германии он был еще и крайне словоохотлив. Кучински передавал дочери все, что ему удавалось выудить из Стаффорда Криппса и других, а она отправляла все эти сведения в Москву.
В своей другой, параллельной жизни Урсула стремительно превращалась в британскую домохозяйку. Дети без всякого труда адаптировались к новой обстановке. Миша посещал местную начальную школу в Кидлингтоне. За свою недолгую жизнь он уже успел выучить немецкий, китайский, польский и французский. Теперь едва ли не в считаные дни он освоил английский – с оксфордширским акцентом. Когда Урсулы не было дома, за Ниной присматривали соседи. Деревенские жители бывают излишне любопытны и назойливы, но при таком потоке иностранцев, хлынувшем в их деревню, в числе которых было немало беженцев, никто не обращал особого внимания на мать-одиночку, тихо жившую на Оксфорд-роуд. По-английски она говорила так хорошо, а акцент был настолько незаметный, что окружающие в большинстве своем даже не подозревали о ее немецком происхождении, принимая ее за британку или, в худшем случае, за француженку. Единственная проблема, с точки зрения местных жителей, заключалась в ее фамилии: в “Бертóн” они подозревали что-то иностранное (и были правы). Поэтому ее называли исключительно “миссис Бёртон” – и никак иначе. В некотором роде это говорило о том, что ее приняли здесь как свою.