Бен Кейв – Опасен для общества. Судебный психиатр о заболеваниях, которые провоцируют преступное поведение (страница 57)

Я тогда катался на лыжах не очень хорошо и попросил у Майка совета. Несмотря на то что сначала он отнесся к моей просьбе несколько настороженно, он все же дал мне пару ценных советов.

– Просто притворись, что ты хороший лыжник, – сказал он.

Я попытался вникнуть в суть сказанного…

– Ну, знаешь, больше сгибай колени, преувеличивай свои движения, будь похожим на лыжника Франца Кламмера.

И вот теперь я оглянулся через плечо на Эвана и увидел, что он не очень хорошо катается. Он мог бы разорвать меня на части как Кинг Конг, его тело отлично приспособилось к перемещению тяжелых грузов на короткие расстояния, а вот аэробные способности были сведены на нет безумным режимом тренировок.

Я согнул колени и расслабился, наклонившись вперед, преисполнившись духом великого горнолыжника Франца и совершая лучшие повороты в своей жизни.

Майк был прав. Я умел кататься на лыжах.

– Бен, – сказал Энтони, сразу заставив меня подумать, что он чего-то хочет. – Можно на пару слов? – Он вошел в мой кабинет и довольно неловко встал рядом со мной. – Я беспокоюсь об одном пациенте. – Его голос звучал неуверенно, что было совсем на него не похоже. – Ну, он угрожал мне, на самом деле довольно конкретно, и я хотел бы знать, не мог бы ты взять его на себя.

Энтони был не из тех, кто уклоняется от вызова. Он славился серьезностью, и за те десять лет, что мы были коллегами-консультантами, он ни разу ни о чем не просил.

– Конечно, – сказал я, вспоминая, как давно проверяли готовность моей домашней сигнализации. – Расскажи мне о нем.

Мы обсуждали это дело в течение следующей недели, и я прочитал его карту. Пациента звали Саймоном, ему было тридцать пять лет, и он работал швейцаром. Он пытался убить свою жену, но ей повезло, и после двадцати ножевых ранений в предплечья, грудь и живот она чудом осталась жива. Он находился в охраняемом отделении больницы Святого Иуды для обследования перед вынесением приговора.

Я обсудил его случай с Элейн, получил ее согласие, а затем мы перевели его в наше отделение. Я планировал встретиться с ним во время обхода.

ПСИХИАТРЫ ОБЫЧНО НЕ ПРИХОДЯТ В ПАЛАТУ К ПАЦИЕНТАМ И НЕ САДЯТСЯ К НИМ НА КРАЙ КОЙКИ. КАК ПРАВИЛО, МЫ СИДИМ В КАБИНЕТЕ, И К НАМ САМИ ПРИХОДЯТ.

В Лейквью мы используем комнату рядом с главным коридором, чтобы можно было видеть отделение, а пациентам было видно врача. Комната современная, функциональная и достаточно большая, чтобы примерно четырнадцать человек могли усесться за большой стол посередине. Она звукоизолирована двумя толстыми слоями стекла с жалюзи для уединения. Примерно два раза в год кто-нибудь напоминает, насколько прочно стекло. Иногда пациенты пытаются пробить его. На прошлой неделе это была чашка чая. Во время первой части обхода я отвлекся, выглядывая из этого аквариума и смотря на Саймона. Я смотрел на то, как он двигался, на уровень его активности, на то, как он держал себя и как взаимодействовал с персоналом и другими пациентами.

Потом Элейн пошла за ним. Сначала он повернулся к окну позади себя, как будто хотел поправить прическу, а затем сунул руку в карман брюк и держал ее там явно больше времени, чем необходимо.

Я не пожал ему руку, когда он вошел.

– Наконец-то у меня есть человек, кому я могу доверять. Я не думаю, что доктор Франклин понял меня.

Расположение и очарование. Лесть и обольщение.

Он продолжил и сказал мне, что не хочет говорить о предполагаемом преступлении.

– Это трудно. Я не хочу повторять все это снова. Для меня это очень тяжело.

Жертвенность и отклонение. Контроль.

– Расскажите мне о докторе Франклине, – попросил я. – Почему вы так разозлились на него?

– Я не злился, он просто задавал глупые вопросы.

Преуменьшение, перекладывание вины.

– Вы перепрыгнули через стол в палате, и вас пришлось удерживать трем медсестрам. Одна из них сломала руку.

Он пожал плечами.

– Я ей руку не ломал. Она просто неуклюжая.

Вот ублюдок.

– Похоже, эти вопросы каким-то образом задели вас.

Саймон оскалил зубы и набрал полную грудь воздуха, а затем медленно выдохнул. Он заставлял нас ждать его следующего слова. Пациент почесал подбородок и выглянул в окно. Я подумал, что он, вероятно, психопат. Казалось, все сводилось к контролю.

– Я не хочу, чтобы он присутствовал при разговоре, – сказал Саймон, указывая на медбрата рядом со мной.

– Почему? – поинтересовался я.

– Спросите его. Он такой же, как доктор Франклин.

Саймон встал, задвинул свой стул обратно под стол и ушел. Я повернулся к медбрату рядом со мной, который удивился такому повороту событий.

– Я был с доктором Франклином, когда Саймон перепрыгнул через стол, но у него никогда не возникало проблем со мной.

– О чем они говорили, когда он разозлился?

– Доктор Франклин расспрашивал о его сексуальной жизни. Он странный. Он всегда, кажется, проверяет себя… Ну знаете, как он это делал, прежде чем вошел сюда. – Медбрат указал на свою ширинку. – Иногда, по ночам, мы слышим его через дверь. Он кричит, чтобы мы заткнулись, но в отделении в это время действительно тихо. Послушайте, док, мы собираем деньги для Грейс – в сестринском кабинете нужно подписать открытку.

Я пошел и положил немного денег в коробку. Ее коллеги еще не знали об этом, но Грейс, медсестра, которая «неуклюже» сломала руку, решила уволиться.

– Я возвращаюсь к секретарской работе в больнице, – сказала она мне всего за день до этого. – Здесь все почти то же самое, но я уже второй раз получаю травму… Я никогда не видела, чтобы кто-то был таким разъяренным.

Моя следующая встреча с Саймоном произошла три дня спустя. К тому времени я уже составил представление о нем. В прошлом у него случалось несколько антисоциальных проявлений, но ничего серьезного. В подростковом возрасте у него были проблемы с управлением гневом, но это вряд ли объясняло его преступление и недавнее поведение в отделении. Он обошел отделение и сел напротив меня. Пациент злился с самого начала.

– Так, значит, вы с ним разговаривали?

– Что вы имеете в виду?

– Вы знаете, что я имею в виду; вы говорили с ним, с доктором Энтони Франклином.

– Я говорил с ним неделю назад, – честно ответил я.

– Не говорите мне этого, я слышал, что вы говорили.

– И что же я говорил?

– То же, что сказала моя жена, то же, что сказал доктор Франклин.

На мгновение он стал похож на Эвана, что ехал тогда со мной в горах на подъемнике, так что я автоматически начал рассчитывать свои риски.

Саймон был швейцаром – эвфемизм для обозначения вышибалы. Он пытался убить свою жену. Он угрожал и пытался напасть на коллегу; медсестра из-за него сломала руку в рукопашной схватке и уволилась. У него наблюдались некоторые психологические черты, указывающие на антисоциальное поведение. И, судя по рассказу медбрата, вполне возможно, что пациент страдал галлюцинациями. И почему он все время «проверял себя», что бы это ни значило?

Я закончил разговор так быстро, как только мог, и попросил, чтобы команда по сдерживанию была готова к моей следующей встрече с ним. Мы решили принять меры предосторожности и использовать для бесед другое помещение, комнату с такой тяжелой мебелью, что ее нельзя просто бросить в кого-то.

Встреча сразу началась не очень хорошо. Пациент сел, засунул руку в карман брюк и сердито посмотрел на меня.

– Перестань менять мое расписание! (Он вдруг перешел на «ты»). Я, черт возьми, подам на вас всех в суд. Почему вы все тут так поступаете со мной? Доктор Кейв, не сомневайся, я выберусь отсюда и найду тебя. Я убью тебя и твою семью.

«Просто притворись, что ты хороший психиатр, – подумал я про себя. – Не отвечай на угрозу. Абстрагируйся».

Саймон встал и подошел, чтобы взять стул. Я догадывался, что может вот-вот произойти, и мысленно перебрал все предметы, которые пациенты бросали в меня за эти годы: диктофон, ручка, несколько медицинских карт, два кувшина с горячей водой, часть двери, кий для бильярда и два шара (красный и синий), растение в горшке…

Это было похоже на игровое шоу GenerationGame, когда вещи, которых вы никогда не хотели, проплывают мимо вас по конвейерной ленте.

Теперь Саймон попытался поднять стул, сконструированный так, чтобы его нельзя было просто опрокинуть.

А потом…

Саймон швырнул в меня этот немыслимо тяжелый стул. Он сделал это как толкатель ядра, который делает свой лучший бросок.

Я вспомнил, как заведующая больницей пришла ко мне в кабинет спросить моего совета, ткань для мебели с каким рисунком они должны заказать.

– Клетка или елочка? – спросила она, показывая образцы.

– Елочки вызывают мигрень, – заключил я. – В любом случае я дальтоник, и у меня нет вкуса.

Мы получили чек на ткань в клетку, которая, согласно рекламному объявлению, должна была «отвечать всем условиям вашей безопасной среды». Предполагалось, что ткань будет износостойкой и хорошо отмываться. Это важно для больницы.

К сожалению, Саймон явно оказался гораздо сильнее, чем предполагал дизайнер этого конкретного стула, когда в своей студии где-нибудь в Хокстоне под бокал Совиньона и кусочек пирога с заварным кремом делал набросок будущей модели.

Клетчатый узор ткани теперь был в непосредственной близости от моего лица, что было, прямо скажем, тревожно. Сетчатка глаза должным образом сообщила затылочной доле о вторжении в мое поле зрения, затылочная доля выдала несколько предупреждающих сообщений, а височная доля вызвала некоторые неприятные ассоциации с отрезанным языком, что было совершенно бесполезно и на самом деле только запутало ситуацию. К счастью, моторная кора головного мозга быстро сориентировалась и послала предупреждение о клетчатой угрозе практически каждой мышце моего тела, что заставило меня сначала присесть, как Франц Кламмер на лыжах, а затем прыгнуть…