Ben Galley – Жуткое утешение (страница 25)

Ритм марша вывел их на сушу. Никто не произнес ни слова. Обучение, а не приказы заставило их встать в стройные шеренги. Как только несколько сотен теней окрасили белые камни причала в ярко-голубой цвет, на берег сошли капитан корабля и генерал.

Капитан был пухлым, но по его походке можно было предположить, что под жиром скрыты мощные мускулы. Его лицо напоминало бурдюк, который долго лежал в тепле, и поэтому капитан казался значительно старше своих лет. Генерал был более стройным, а его доспехи были лучше солдатских, как это обычно бывает у тех, кто отдает приказы. В передней части большого шлема с плюмажем находилось окошечко, в котором виднелось его красное, потное лицо. Плотно сидящий поверх кольчуги стальной доспех делал генерала похожим на свинью, которую проталкивают между двумя столбами изгороди.

Они оба пали ниц на теплые камни перед будущей императрицей. Один из ее телохранителей забрал у генерала меч. По традиции каждый офицер сдавал свое оружие, прежде чем предстать перед королевскими особами: появлению этого правила способствовали многочисленные военные перевороты, которые произошли в истории страны.

– Встаньте, – сказала им Сизин.

– Спасибо, ваше высочество.

– Спасибо.

Сизин махнула капитану.

– Можешь заниматься любыми корабельными делами, которые требуют твоего внимания, капитан. Мне нужен только генерал.

Человек, о котором шла речь, снова поклонился.

– Генерал Хашети, ваше высочество.

Его имя Сизин совершенно не интересовало.

– Ммм…

– Не хотите взглянуть на ваших солдат, ваше высочество?

Сизин вышла из тени зонтика, и генерал повел ее к солдатам. Пока она шагала вдоль их светящихся рядов, Хашети держался рядом с ней и явно нервничал. Она почти слышала слова, которые пытались вырваться из него. Она лениво обводила взглядом каждого солдата, считала вмятины на доспехах, смотрела на белые шрамы на шеях и предплечьях. Белые глаза призраков сверкали; их взгляды были устремлены вдаль, на горизонт.

У армии теней была одна особенность, которая нравилась Сизин: отсутствие вони. Живые солдаты обычно пахли потом, страхом и землей траншей. Тени носили на себе только запахи морской соли и масла для смазывания клинков. Еще одно преимущество состояло в том, что большинство этих призраков были немыми. Их языки отрезали медными ножами, чтобы тени могли только выполнять приказы, но не отдавать их. Если у тебя нет языка, сложно сеять смуту.

– Сколько солдат ты привел мне, генерал?

– Триста пятьдесят два. Одиннадцать фаланг. Остальные все еще сражаются на Разбросанных островах под командованием генерала Мардока.

– А в каких битвах ты сражался, воплощая в жизнь амбиции моего отца?

– Девять успешных боев на филанской территории. Одно поражение. В прошлом году сражался с призраками-пиратами в северной части Разбросанных островов.

– А как насчет поддержания порядка в большом или малом городе?

– Мы несколько недель удерживали крепость Занту. Защищали ее и от внешних, и от внутренних врагов.

– И как тебе это удалось?

– Я казнил всех предателей до единого и поработил их, чтобы пополнить ряды вашей армии.

– Предатели? В моем войске?

Хашети надулся.

– Ваше высочество, призрак, которым командую я, быстро забывает свое прошлое.

Он постучал латной перчаткой по нагруднику, и каждая фаланга загремела мечами и трезубцами практически в унисон.

– Хм… – Жара быстро надоела Сизин. Почувствовав, как тает тушь на ее веках, она щелкнула пальцами, и Итейн подбежал к ней с зонтиком. – Вот что нам здесь нужно, генерал: порядок и повиновение. Пусть вид города тебя не обманывает, генерал Хашети: здесь бушует война. Просто посмотри вон туда, на горизонт; там всю ночь горела башня одной тал. Кто знает, подожгли ее по неосторожности или из преступного умысла? – Сизин указала на почерневший обрубок башни, которую все еще окружало облако дыма. Она знала, кто устроил пожар, но сообщать об этом не собиралась. – В любом случае это признак того, что город погружается в хаос.

Возникла пауза, и Хашети задумчиво замычал:

– Ваше высочество, позвольте заверить вас, что я…

– Я сообщу тебе, когда ты можешь говорить. Да, это война, генерал, но она не похожа на те, на которых ты сражался. Здесь война идет не на поле боя, а на улицах нашей великой столицы. Поле сражений окружает нас со всех сторон, и врагом может стать любой аркиец. Мы ведем войну против несправедливости и алчности, и наша цель – защитить Догматы и Кодекс. Мне нужно знать, способен ли ты и твои тени отразить натиск сил хаоса.

Генерал кивнул, не зная, разрешено ли ему говорить. Она махнула рукой, и он выпалил ответ так, словно все это время задерживал дыхание.

– Конечно, ваше высочество. Мы сделаем все, что необходимо.

Еще один щелчок пальцев – и к Сизин примчался раскрасневшийся камерарий Ребен. Он выглядел словно наглядный пример фразы «изнемогать от жары». Его черные как смоль волосы блестели от пота. На миг Сизин показалось, что татуировки на его шее и лице вот-вот потекут.

– Генерал, теперь камерарий Ребен – твой непосредственный начальник. Приказы Ребена и судей ты будешь выполнять так, словно они поступили от меня. Все ясно? Вы приложите все усилия, чтобы очистить этот город от несправедливости, – сказала Сизин.

Судя по виду Ребена, услышанное ему не очень понравилось – но, возможно, он просто страдал от жары. Он был не из тех, кто часто выходит из дома. Хашети, видимо, тоже не обрадовался, узнав, что будет работать под командованием бюрократа. Заметив, как Хашети разглядывает шелковые одежды камерария и его руки с аккуратно подстриженными ногтями, Сизин мысленно вздохнула. Люди, которые прошли через нее, неизменно уважали только себе подобных. Вот почему каждый император проводил не менее года во дворе, занимаясь фехтованием: это отчасти помогало заслужить уважение генералов и Палаты Военной мощи, а также повышало шансы выжить в ходе покушения. Сизин настояла на том, чтобы ее саму тренировали три года – по той же самой причине.

– Ты понял, Хашети? – спросила она.

Он снова упал ниц.

– Полностью, ваше высочество.

– Ребен? У тебя неуверенный вид.

– Я… – Он зашлепал губами, подбирая ответ. – Просто все это еще так… необычно. Это идет вразрез со всеми правилами. Много веков прошло с тех пор, когда солдаты в последний раз патрулировали улицы. Уверен, император Ф…

Сизин пронзила его острым и холодным взглядом.

– Император, мой отец, – мудрый человек. Он лучше всех понимает, что сейчас необычное время, которое требует необычных решений. Неужели ты, камерарий Ребен, думаешь, что мир всегда останется неизменным? Неужели ты настолько наивен? Перемены – это выживание; то, что не меняется, гибнет. Возможно, ты мне не веришь. Я бы предложила тебе спросить у империй, которые были до Арка, но, увы, они уже превратились в прах. – Сизин подождала, чтобы ее слова проникли в него словно острие кинжала. – В своих бумагах отметь, что эти воины – офицеры Палаты, и пусть твой Хелес воспользуется ими по назначению.

– Моя Хелес, ваше высочество. Дознаватель Хелес – женщина. – Увидев скучающий взгляд будущей императрицы, Ребен добавил: – И да, я немедленно этим займусь.

Он и Хашети поклонились, а Сизин устремилась прочь, оставив их среди светящихся шеренг.

Итейн не отставал от нее, держа над ней зонтик. За большим отрядом гвардейцев стояли облаченные в шелк призраки в масках; они держали на своих плечах носилки, сделанные из красного дерева и украшенные серебром. Когда носилки начали поднимать, Итейн взгромоздился на их край, отдав зонтик другому слуге.

Сизин не сказала ему ни слова – ни в раскаленных переулках Верхних доков, ни на проспектах-Спицах – самых старых улицах Аракса, засаженных пальмами и под завязку набитых глазеющими на достопримечательности туристами. В нишах стояли музыканты, игравшие на свирелях и дудках. Горячий воздух был наполнен ароматами пряностей; острый перец обжигал горло, шелковая мягкость корицы и кумина щекотала нос. Запахи вылетали из таверн, поднимались над вертелами, на которых жарилось щедро политое маслом мясо. Рядом с вертелами торговцы продавали шарфы, которые развевались на ветру и вцеплялись в прохожих. Время от времени один из наиболее смелых шарфов касался углей и исчезал, превратившись в облачко дыма. После этого двое торговцев начинали спорить на малопонятном аракийском наречии. Туповатые туристы, слишком привыкшие к тихой и спокойной жизни у себя на родине, радостно хлопали, не в силах отличить обычный разговор от ссоры. Половина из них уже приобрела розовый оттенок, обгорев на солнце. Вторая половина скорее всего не доживет до утра.

Сизин наблюдала за всем этим, придерживая пальцем кольчужную занавеску. Все что угодно, лишь бы выдержать молчание Итейна. Она хотела покарать его за то, что он проболтался Темсе про Базальта, однако ей почему-то казалось, что наказан не он, а она.

Все дело было в его взгляде: он смотрел на нее пристально и умоляюще, словно собака. Она постоянно ловила на себе этот взгляд, доведенный до совершенства в течение многих десятилетий. Сизин приказала ему молчать и не обращала на него внимания, и все же Итейн отплатил ей с помощью этого взгляда. Этот взгляд приводил ее в ярость; Сизин знала, какую игру он ведет, и от этого злилась еще больше. За сто двадцать лет, которые прошли после его смерти, Итейн прекрасно понимал, как нужно обращаться с хозяевами и реагировать на наказания: в зависимости от ситуации он мог быть либо чрезмерно жизнерадостным, либо невыносимо унылым. Именно поэтому он был самым свободным из всех рабов-призраков, которых она знала.