Бен Элтон – Время и снова время (страница 7)

Хью пожал плечами. Так называемое соперничество двух «элитных» университетов он всегда считал занудным и неубедительным позерством. На его взгляд, Кембридж и Оксфорд являли собой две половины одного погрязшего в самодовольстве учреждения. И разговоры об их взаимной неприязни – лишь способ напомнить, что обоим плевать на весь белый свет.

– Сему собранию почтенных мужей надлежит торжественно учредить тайный орден, – читала Маккласки, – и наречь его именем Хроноса, бога времени. Рыцарям ордена следует облачиться в одежды, соответствующие их ученому статусу и торжественности события. Отменной трапезой привести себя в доброе расположение духа. И в означенном порядке вскрыть завещанные мною бумаги.

Далее действуйте по велению совести, как всегда поступали и, я верю, всегда поступят славные мужи Тринити-колледжа.

Ваш слуга

Исаак Ньютон.

Маккласки свернула пергамент и убрала его обратно в кувшин:

– Любопытная дребедень, а?

– Поразительная, если все это правда, – сказал Стэнтон. – А что в бумагах?

– Желаешь вступить в орден Хроноса? – усмехнулась Маккласки.

Стэнтон дернул плечом:

– По-моему, это вы хотите меня зачислить, поскольку пригласили к себе и обо всем рассказали. Вы меня выбрали, потому что я не имею нахлебников и вполне отвечаю требованиям Ньютона.

Отвечаю требованиям Ньютона?

Стэнтон сам не верил, что это сказал.

– Позволь я продолжу, – сказала Маккласки. – В январе я исполнила наказ Исаака: отобрала компаньонов. Все как один профессора, все вроде меня – покрытые пылью бедолаги, у кого вся жизнь в колледже. Устроила обед. В точности, как повелел Ньютон – соответствующий «торжественности события»: свечи и молитвы, приятная музыка и великолепный стол. Отобедав, мы вскрыли бумаги.

– Волнующая минута, – сказал Стэнтон.

– Да уж. Весьма.

Маккласки отставила стакан, прошла в дальний конец комнаты и, вернувшись с темным дубовым сундучком, перехваченным стальными обручами, поставила его на пуфик между собой и Стэнтоном.

– Здесь были бумаги?

– Да. Вот Ньютонов ящик, триста лет хранившийся на чердаке этого дома.

– Наверное, в нем кипа бумаг?

– Ознакомившись с его содержимым, ты согласишься, что Ньютон был удивительно краток.

Закусив трубку и нависнув безмерной грудью над сундучком, профессор Маккласки откинула крышку и достала еще один пожелтевший пергамент.

– Сперва мы получили вопрос. – Она передала листок Стэнтону. – Исторический вопрос и строгое уведомление: не заглядывать в другие бумаги, покуда не дадим ответ.

Стэнтон посмотрел на пергамент:

– Тот же вопрос вы задали мне.

– Именно. Что мы изменили бы в прошлом, получи такую возможность. Совсем в моем духе, а? Словно старикан знал, что письмо его попадет ко мне.

– Вы нашли ответ?

– Да. И довольно быстро.

– Какой?

Маккласки цыкнула зубом, явно смакуя минуту.

– Конечно, событие должно было иметь европейский масштаб, – наконец сказала она. – Или хотя бы американский. Хорошо это или плохо, но последние шесть земных веков имеют облик того, что мы называем западной цивилизацией. Ты согласен?

– Пожалуй, да.

– Разумеется, согласен. Недаром у тебя диплом с отличием.

– Обычный.

– Во всяком случае, ты не законченный идиот. – Маккласки откинула полы шинели и потерла зад – огромные ягодицы, обращенные к камину, явно припекло. – Ну так ответь мне, Хью. Когда все пошло наперекосяк? Когда Европа сбилась с пути? Когда идеалы худшего возобладали над лучшим? Когда своенравное тщеславие и глупость сговорились уничтожить добродетель и красоту? Когда Европа променяла мощь и влиятельность на загнивание и упадок? Короче, когда самый могущественный континент на планете упрямо и добровольно скатился на самое дно, в один безумный миг превратившись из Зорро в зеро, из победителя в неудачника? Из бесспорного чемпиона-тяжеловеса в жалкого дурня, который сам себя нокаутировал и в луже крови растянулся на ринге?

На улице ледяной дождь вновь сменился градом. Шквалы один за другим сотрясали окно. Так грохотало, словно кто-то вытряхивал огромные простыни. Временами молния прорезала тяжелые мрачные тучи. Не определишь, день сейчас или ночь. И какое время года. Все смешалось.

– Вы явно имеете в виду 1914 год, – тихо проговорил Стэнтон.

– Я тебя не слышу, Хью, такой грохот.

Стэнтон посмотрел собеседнице в глаза и произнес громко, почти с вызовом:

– 1914-й, когда рухнула Европа.

– Точно! – воскликнула Маккласки. – Великая война – одна огромная историческая ошибка, которой было очень легко избежать.

Из горы грязной посуды Стэнтон выудил свою кружку и, сполоснув ее под сифоном, налил себе бренди. Как-никак Рождество.

– Н-да, – задумчиво протянул он. – Спору нет, это была беспрецедентная мировая катастрофа. Однако я не уверен в ее исключительном праве на первое место. Потом случались передряги и похуже.

– В яблочко! – приплясывая, выкрикнула Маккласки. – И все без исключения стали неизбежны из-за того, что произошло в 1914-м. Это был водораздел, развилка. Великая война завещала нам ужасный двадцатый век. До нее мир был оазисом покоя, где к благу всех развивались науки и общество.

– Наверное, вы думали бы иначе, будь вы коренной американкой или австралийкой, – возразил Стэнтон. – Или африканкой в Бельгийском Конго…

Маккласки досадливо притопнула:

– Ну что ты, ей-богу! Я не говорю, что все было лучезарно или близко к идеалу. И я не утверждаю, что исторические преобразования способны изменить человеческую природу. Люди всегда будут брать чужое, сильные всегда будут использовать слабых, и никакая историческая починка этого не остановит. Я говорю о том, что к лету 1914-го общий уровень человеческой жестокости вроде как снизился, начинался век мира и международного сотрудничества. Боже мой, было столько международных выставок, что люди покидали города, освобождая место приезжим! Я тебя умоляю, в 1913-м выставка проходила в Генте – городе, от которого в 1915-м не осталось камня на камне. Европейская цивилизация, причинившая столько бед себе и другим, начала потихоньку выправляться. Зарождалась социал-демократия, даже русский царь учредил Думу. Замаячило избирательное право. Уровень жизни, образование, здравоохранение стремительно развивались. Колонии великих империй проводили конгрессы и готовились к самоопределению. В европейских столицах расцвет науки и искусства приблизился к эпохе Возрождения. Все было… прекрасно.

– Ну, не знаю, можно ли…

Маккласки не терпела возражений.

– Прекрасно! – повторила она. – А затем – самоубийство. Безумное, извращенное, упорное саморазрушение общей культуры, четыре тысячи лет создававшейся и почти в одночасье уничтоженной. Она уже не поднимется, но уступит место убийственной похлебке из недоваренного фанатизма правых и левых. Вот тебе Советский Союз, обративший великую марксистскую идею в заразный глобальный кошмар, который намертво поработил целые народы. Вот тебе Соединенные Штаты, поклоняющиеся конкуренции, потреблению и избытку, результатом чего нынешнее угасание планеты.

Стэнтон вскочил, пытаясь вставить хотя бы слово:

– Погодите! Не только американцы виновны в разрушении окружающей среды.

– Не только, но они зачинщики. Кто учил народы потреблять сверх необходимого? Даже сверх желания? Потреблять просто ради потребления. Величайшая мировая демократия, вот кто! А посмотри, что стало с нами. Говорю тебе, Великая война разрушила все. Фары сдохли, тормоза отказали. Только представь, каким сейчас был бы свет, если бы не случилось войны, если бы великие европейские народы продолжили свой путь к миру, процветанию и просвещению, если бы миллионы лучших юношей из отменно образованного и культурного поколения не сгинули в грязи, но стали цветом двадцатого столетия.

Стэнтон ее понимал. Вспомнились имена, высеченные на стене университетской часовни, городских мемориалах, деревенских крестах. Сколько добра сотворили бы эти юноши, останься они в живых? Сколько зла предотвратили бы? А в Германии? И в России? Если б все эти потерянные поколения уцелели, они бы встали на пути посредственностей и нравственных банкротов, которые вылезли из крысиных нор и увели свои нации в абсолютное зло. Чего достигли бы эти страны без разрушительного катализатора индустриальной войны?

– Вы правы, – сказал Стэнтон. – Ваши доводы неотразимы. 1914-й стал годом истинной катастрофы. Значит, вы ответили на вопрос Ньютона. И стали разбирать бумаги дальше. Что вы нашли?

– Ряд из четырех чисел.

– Ряд чисел?

– Да, результат длинного и сложного уравнения. Три века назад Ньютон выписал их на клочке бумаги и запечатал в отдельном конверте. Вот этот ряд: один, девять, один, четыре.

– 1914?

– Верно.

– Исаак Ньютон предсказал Великую войну?

– Не смеши! Как бы он это сделал? Он не гадалка! Он математик, ученый, который имел дело с эмпирическими доказательствами. Эти цифры он получил не через мистическую околесицу в духе Нострадамуса. Он сделал математический расчет.

– Что-то я не пойму, профессор. Согласен, 1914-й – год огромного исторического значения, но каким боком тут математика?

– Всему свое время, Хью, всему свое время. – Маккласки осушила чашку и хрустко потянулась. – Пока что хватит. Я должна вздремнуть. Завтраки с выпивкой теперь меня смаривают.

– Минуточку, нельзя же просто…