Бен Джонсон – Пьесы (страница 211)

Литлуит. А вот и он сам идет, матушка.

Вдова Пюркрафт. Ах, брат Бизи! Мы взываем к вашей помощи! Умудрите и укрепите нас: дочь моя, по имени Винуискупающая, обуреваема естественным недугом женщины, именуемым желанием поесть свинины.

Литлуит. Да, сэр, и притом варфоломеевской свинины, на ярмарке.

Вдова Пюркрафт. И вот я прошу вас, мудрейший в вере наставник щш, разъяснить нам, могут ли вдова, участвующая в святой общине, и дочь этой вдовы совершить такое, не сея соблазна среди малых сих?

Ребби Бизи. Воистину, недуг желания есть недуг, и плотский недуг; и таковым является аппетит, свойственный женщинам. Но поскольку это плотский недуг и поскольку он свойствен, он естествен, очень естествен. Теперь рассудим далее: свинина есть мясо, а мясо питательно и может возбуждать желание быть съеденным. Мясо может быть съеденным, даже великолепно съеденным. Но есть мясо на ярмарке, и притом мясо, именуемое «варфоломеевская свинья», не подобает, ибо самое название «варфоломеевская свинья» уже являет собою некий вид идолопоклонства, а ярмарка — это капище языческое. Так я понимаю, и так, безусловно, оно и есть: капище языческое!

Литлуит. Да, но в случае особенных обстоятельств местом можно было бы пренебречь, мистер Бизи! Я все же надеюсь...

Вдова Пюркрафт. Добрый, добрый брат наш! Ревнитель! Поразмыслите, как бы все-таки сделать это дозволенным.

Литлуит. Да, да, сэр, и поскорее, пожалуйста. Это неотложно: вы видите, в какой страшной опасности моя женушка, сэр.

Вдова Пюркрафт. Я нежно люблю свою дочь и не хочу, чтобы у нее был выкидыш или чтобы первый плод ее пострадал от какой-то простой случайности.

Ребби Бизи. Точно. Рассудить можно и иначе. Но это требует размышлений, ибо это может ввести в соблазн малых сих, ибо это опасно и нечисто. Но на все опасное и нечистое можно набросить покров, сделать его как бы незаметным. Итак, примем, что свинину можно есть на ярмарке, в лавочке или даже в палатках нечестивцев. Место действительно не имеет значения, во всяком случае, не имеет большого значения: ведь можем же мы оставаться верующими среди язычников. Но только вкушать свинину надлежит со скромностью и смирением, а не с плотоядной жадностью и прожорливостью, ибо грех и опасность заключаются только в этом. Ибо ежели дочь твоя пойдет на ярмарку любоваться этим скопищем, восторгаться нечестивыми нарядами, тешить суетность очей своих и услаждать похоть желудка, — сие будет дурно, непристойно, ужасно и зело греховно.

Литлуит. Ну вот, я так и знал! Я ведь говорил то же самое. Не падай духом, Уин, мы наберемся смирения, отыщем самую скромную лавочку на ярмарке, — за это уж я ручаюсь, — и съедим все, что там окажется.

Вдова Пюркрафт. Да, да! И я сама пойду с вами, дитя мое, и брат наш Ревнитель тоже пойдет с нами, дабы совесть наша была совсем спокойна.

Миссис Литлуит. Ах! Ах!

Литлуит. Да, и Соломон пойдет с нами, Уин. Чем больше людей, тем веселей. (В сторону, к миссис Литлуит.) А ребби Бизи мы оставим где-нибудь в лавочке. Соломон! Мой плащ!

Соломон. Вот он, сэр.

Ребби Бизи. Во поощрение малых сих я тоже пойду с вами и буду есть. Я буду много есть и проповедовать. Ведь, как пораздумаешь, из этого можно извлечь большую пользу: поедая свиное мясо, мы тем самым утверждаем свою святую ненависть и отвращение к иудейству, которым заражены многие братья наши. Посему я буду есть. Да, буду без устали есть!

Литлуит. Прекрасно! Ей-богу, прекрасно! Я тоже буду есть до отвала, ибо не хочу, чтобы меня приняли за иудея: мне это кичливое племя не по душе. И, кажется, мой сынишка пойдет в меня. Видите, он просит свинины уже в утробе матери!

Ребби Бизи. Очень возможно, весьма возможно, зело возможно!

АКТ ВТОРОЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Оверду. Итак, во имя короля, правосудия и общего блага! Адам Оверду! Ты должен пренебречь мнением всего мира, если тебе нужно это обличье и вся эта выдумка; ибо, клянусь, ты поступил правильно. Хотел бы я теперь встретить этого Линкея с орлиным глазом, этого зоркого эпидаврского змея, как его называет мой Квинт Гораций.[317] Хотел бы я посмотреть, сумеет ли он угадать, что под этим обличаем скрывается старший мировой судья. Они, пожалуй, много раз видали дураков в одежде судьи, но никогда еще до сего времени не видали судьи в одежде дурака. Но именно так должны поступать мы, пекущиеся об общем благе, и так именно поступали мудрые государственные мужи во все времена. Так из лжи рождается истина, — нужно только найти правильный путь. Никогда я не попрекну уважаемого человека, за свою мудрость высоко чтимого согражданами, ежели он вдруг осенью переоденется носильщиком, или возчиком, или собачником, а в зимнее время — продавцом огнива и трута. Что будет он делать во всех этих обличьях? Господи боже мой! Да он будет заходить в каждый кабак, спускаться в каждый погреб, он все заметит, все измерит, все проверит: и колбасы, и горшки, и жестянки; для этого ему понадобятся только шнур да палка. Он и буханки хлеба взвесит на руке, а потом из дому пошлет за ними и раздаст колбасы — беднякам, хлеб — голодным, а драчену — ребятишкам. Он сам все искоренит, не доверяя своим изолгавшимся служащим. Он все сделает сам. О, если бы все люди, стоящие у власти, последовали этому достойному примеру! Ибо мы, люди, облеченные доверием общества, — что мы знаем? И что мы можем знать? Мы слышим чужими ушами и видим чужими глазами. Кто осведомляет нас обо всем? Глуповатый полицейский да сонный сторож! Такие иной раз клевещут «по должности», как они выражаются, а мы, тоже «по должности», принуждены им верить. Вот совсем недавно они заставили меня — понимаете, даже меня! — принять честного и усердного хранителя веры за католического попа, а благонравного учителя танцев — за сводника. Вот каким ошибкам подвержены мы, находясь на высоких постах. Все наши сведения — неточны, а все наши осведомители — мошенники; и, с позволения сказать, о нас-то самих ничего хорошего не скажешь, мы-то сами отъявленные дураки, ежели мы им доверяем! Ну так вот: я, Адам Оверду, решил, что лучше на будущее время приберечь деньги, отпускаемые на осведомителей, и самому присмотреться ко всему окружающему. На этой ярмарке ежегодно совершается множество беззаконий; я сам имел честь в качестве ярмарочного судьи[318] иной раз дня по три подряд разбирать всякие кляузные дела и споры между продавцами и покупателями. Но сегодня особенно удачный день для раскрытия всех этих беззаконий. Я захватил с собою записную книжечку на этот случай. Это обличье — облако, скрывающее меня; под этой личиной я смогу многое увидеть, оставаясь сам невидимым. Смелее! Вспомни о Юнии Бруте![319] Закончу свою речь теми же словами, какими начал: во имя короля, правосудия и общего блага! (Подходит к лавкам и становится в стороне.)

Лезерхед. Ну, разве это ярмарка? Просто можно подумать, что все перемерли от чумы! Что бы это значило, почему так мало народу? Эй, ты там, сестрица Треш, рыночная барыня! А ну-ка сядь подальше со своими пряниками, не заслоняй вид на мою лавку, а то, чего доброго, я разглашу на всю ярмарку, из чего ты мастеришь свой товар.

Треш. А из чего же особенного, братец Лезерхед? Из продуктов, полезных для здоровья, будьте уверены.

Лезерхед. Ну, понятно: из заплесневелого хлеба, тухлых яиц, прокисшего имбирного пива и застоявшегося меда, это ясно.

Оверду (в сторону). Вот! Я уже столкнулся с беззаконием.

Лезерхед. Ох, испорчу я тебе торговлю, старая!

Треш. Испортишь мне торговлю? Поди, какой ловкач! Делай, что хочешь, мне начихать на тебя и на всю твою конюшню с деревянными лошадками. За место на рынке я уплатила, как и ты, а если ты вздумаешь обижать меня, рифмоплет несчастный, кляузник паршивый, я найду приятеля, который за меня заступится и сочинит песенку на тебя самого и на все твое стадо. С чего это ты так нос задираешь? Товаром гордишься, что ли? Мишурою грошовой?

Лезерхед. Иди ты ко всем чертям, старая, мы с тобой после потолкуем. Я тебя еще сволоку к судье Оверду; он тебя сумеет унять.

Треш. Сумеет унять! Да я перед его милостью не побоюсь встретиться с тобой лицом к лицу, если только у тебя на это хватит духу. Хоть я малость и кривобока, а действую прямо, честно, как любая женщина из Смитфилда. Слышали? Он сумеет меня унять! А?

Оверду (в сторону). Отрадно слышать, что мое имя все же внушает страх. Вот плоды правосудия!

Лезерхед. Что прикажете? Что вы желаете купить? Что вам угодно? Трещотки, погремушки, барабаны, алебарды, деревянные лошадки, куколки самые лучшие, скрипки отличные!

Торговец фруктами. Покупайте груши! Груши! Замечательные груши!

Треш. Покупайте пряники! Золоченые пряники!

Найтингейл. Эй! (Поет.)

Ярмарка начинается, Ну, запевай, не робея! Всякая тварь насыщается В праздник Варфоломея. Пьянчужки уже шатаются, А шлюхи уже наживаются, На ярмарке так всегда полагается! Покупайте песенки; новые песенки!

Урсула. Тьфу! Каково это тратить молодые цветущие годы на то, чтобы жарить свиней? Ведь можно же было выбрать профессию попрохладней! Да после моей кухни ад покажется прохладным погребом, честное слово. Эй, Мункаф, олух!

Мункаф (из лавочки). Я здесь, хозяйка.

Найтингейл. Ну, как дела, Урсула? А ты все в своем пекле?

Урсула. Стул мне скорее, паршивый шинкарь, и мое утреннее питье! Живо! Бутылку пива, чтобы немножко прохладить меня, мошенник! Ох, Найтингейл, соловушка ты мой! Я вся — пылающее сало. Боюсь, что скоро вся растоплюсь и от меня останется только одно адамово ребро, из которого была сделана Ева.[320] Ей-богу, из меня жир так и капает! Где ни пройду, оставляю следы.